Стальная девочка для герцога

Пролог

9 лет назад

Девятилетняя Айра запомнила только три вещи: запах крови, хруст раздавленной клубники и то, как мамина рука вдруг стала тяжёлой и холодной.

Ярмарка в Торне была главным событием года. Отец — лучший кузнец в округе — вёз свои ножи, петли для ставен и хитрые замки, которые никто не мог открыть без ключа. Мать напекла пирожки с капустой и, украдкой от всех, купила дочери горсть ягод.

— Съешь, Айрушка, — шепнула она, присаживаясь на корточки. — Только быстро, пока отец не видит. Скажет, зачем деньги переводить.

Айра совала клубнику в рот, вымазав щёки в розовом соке, и смеялась. Ей было тепло, сытно и спокойно между двумя самыми сильными людьми в её маленьком мире.

Потом начался крик.

Она не поняла, откуда они выскочили — с той стороны, где торговали лошадьми, или из-за ряда с мёдом. Просто в один миг народ шарахнулся в стороны, и появились они. Четверо. Грязные, злые, с ножами.

— Отдавай выручку, кузнец!

Отец шагнул вперёд, заслоняя жену и дочь. Он был сильным — ковал железо с утра до ночи, — но против четырёх ножей не выстоял бы никто.

Айра не помнила ударов. Помнила, как мать вдруг рванулась, закрывая мужа собой. Как тонкая ткань платья стала тёмной и мокрой. Как отец закричал — страшно, с надрывом, — и бросился на бандитов с голыми руками.

Его убили вторым.

Айра стояла посреди разорённой палатки, испачканная капустой из пирожков, раздавленной клубникой и чужой кровью. В руке она всё ещё сжимала ягоду. Не выронила. Даже когда бандиты, забрав кошель и не глядя на девчонку, растворились в толпе.

Она стояла целый час и смотрела на тела своих родителей.

Прибежали стражники. Не ловить разбойников — нет, во всей Тверди на такое не тратят время. Зато быстро завернули тела в мешковину, увезли в телеге. Кто-то спросил у Айры:

— Твои родители?

Она кивнула.

— Родня в городе есть?

Она помотала головой.

— Ну посиди тут пока, — сказал стражник и ушёл.

Айра осталась одна посреди чужого города, где никто её не знал и не ждал. В кармане — три медяка, которые мать сунула на леденец. За спиной — разорённая палатка. Впереди — ничего.

Она не пошла в приют. Не потому, что гордая. Просто знала: в Тверди приюты — это не дом, а клетка. Там бьют, морят голодом, а девочек, когда подрастут, продают в услужение или в жёны первому, кто заплатит.

Айра выбрала улицу.

Первые дни она пыталась заработать. Просилась на кухни — её гнали. Мыла полы — хозяин сказал, что она ворует, и ударил. Пыталась торговать яблоками с чужого лотка — торговка разбила корзину о её голову.

На пятый день кончились медяки. На пятнадцатый — кончились крошки, которые она находила возле мясных рядов. На двадцатый она уже не различала голод — только тупую, давящую пустоту внутри, которая тянула спать и не просыпаться.

Она не плакала. Никогда. Даже когда нашла на помойке чей-то рваный плащ и натянула на себя — вонючий, мокрый, но тёплый. Даже когда какой-то пьяный мужик схватил её за шиворот, затащил в подворотню и принялся расстёгивать штаны — она не плакала. Она укусила так, что он заорал и отшатнулся, а на его руке осталась глубокая рана.

На двадцать первый день она сидела у стенки трактира «Три ключа», обхватив колени, и смотрела в одну точку. Она уже не могла встать. Ноги опухли, пальцы посинели, а голова была пустой и лёгкой, как солома.

Она подумала: «Хорошо бы умереть сейчас. Прямо тут. Чтобы не больно».

— Айра?

Голос был низким, рокочущим, как раскат грома. Она подняла глаза — и не поверила.

Перед ней стоял Герид. Старший кузнец из её деревни. Друг отца. Здоровенный мужик с руками, которые походили на две кувалды, и рыжей бородищей, в которой вечно застревали железные опилки.

Он был бледен. Под глазами — чёрные круги, лицо осунувшееся, будто он сам не ел и не спал эти три недели.

— Айра, — повторил он, опускаясь на корточки. — Господи, детка...

Она хотела сказать: «Здравствуйте, мастер Герид». Но из горла вырвался только сип.

Он сгрёб её в охапку — осторожно, как яйцо, — и прижал к груди. От него пахло железом, потом и дорогой. Много дней дороги.

— Я искал тебя, — сказал он глухо. — Три недели искал. Объехал пять городов. Думал, что ты в приют попала... А ты здесь.

— Здесь, — прошептала Айра.

Герид задышал часто-часто, как человек, который сдерживает слёзы. Потом встал, не выпуская её из рук, и пошёл. Куда — она не поняла. Просто трясло, и было тепло, и впервые за двадцать один день ей не хотелось умирать.

Он принёс её в комнату при трактире — маленькую, с одной кроватью и тазом для умывания. Посадил на край, сам сел напротив и достал каравай, кусок сала и флягу молока.

— Ешь, — приказал он, когда Айра вцепилась в хлеб зубами. — Не торопись, а то блеванешь. Маленькими кусками.

Она ела. Жадно, с рыданиями, которые наконец прорвались. Слёзы текли по грязным щекам, падали в молоко, а она не вытирала их — просто жевала и давилась, и снова жевала.

Герид сидел рядом, молчал и сжимал свои огромные кулаки так, что кости хрустели.

Когда она наелась и затихла, он сказал:

— Я поговорю с бургомистром. Оформлю опекунство. Будешь жить у меня, жена не против. Поставим тебя на ноги, а там видно будет.

— Нет.

— Что значит «нет»?

Айра подняла на него глаза. Красные, опухшие, но уже не детские. В девять лет у неё был взгляд человека, который понял главное: никто не придёт. Никто не спасёт. Только сама.

— Я сама о себе позабочусь.

— Ты девчонка! — не выдержал Герид. — Кем ты станешь? В лучшем случае — кухаркой при трактире, где каждый проходимец будет тебя лапать. В худшем — пойдёшь по дороге в столицу, где таких, как ты, даже за хлеб не считают.

— Значит, буду не девчонкой.

Герид замер.

Айра говорила тихо, ровно, будто заучивала этот разговор много раз, пока лежала без сил на холодном камне под мостом.