Становление народа

Одиночка

Любой путь когда-то кончается.

Знакомый мелкий березняк, который первым заселяет гарь, обрадовал Читона. Уставший за день почти непрестанного бега мальчишка срезал поворот тропы. На вершине сопки прибавил шаг. И замер, выйдя к обрывистому краю.

- Ой, что это? – шёпотом промолвил он, приседая, как учили делать старшие, если пахнет опасностью.

Опасность? Да ею не пахло, а разило!  Вид разгромленного стойбища окаменил мальчишку, ошеломил, обездвижил - как молния, грянувшая слишком близко. С обрыва, под которым шумела подгрызшая сопку вода, прибрежная поляна выглядела скверно.

Кострище, заглублённое в землю и обложенное плоскими камнями, в чаше который всегда жил огонь - ярился пламенем или рдел углями - сейчас мёртво пялилось в небо пепельно-серым оком. Ровные позавчера вчера ряды жилищ превратились в бесформенные кучи мелких веток и жердей. Прочные шалаши, собранные из плетёнок, ветром не свалить.

Такие строения надёжно спасали от буйных летних ливней. Мелкие осенние дожди им тоже были нипочём, если вовремя менять скукоженные ветки на свежие. Племя строило жильё основательно, глубоко закапывая опорные столбы. Шальной лось, убегавший от охотников, и тот не сломал такой столб, лишь пробил плетёнку. Выдернуть толстое бревно из земли мог бы медведь. Расшатать, обхватить лапами – да, смог бы. Но не каждый столб, не все же до единого!

И этот разгром сказал мальчишке больше, чем тело соплеменника. Оно, раскинув руки, лежало у кострища.  Растерзанное. Живот чернел обширной раной, а голова, тоже чёрная, выглядела странно большой и плоской. Лицо убитого сородича Читон не рассмотрел - сто шагов, это далековато даже для его острых глаз. Другие тела, тоже чёрные от запёкшейся крови, валялись в дальнем конце поляны. Над ними трудилась стайка шакалов.

- Нет!

Мальчишка ринулся вниз по обрыву знакомой тропинкой, промытой от мелких камней вчерашним ливнем. Да будь плитняк, лежащий природными ступенями, даже усыпан щебёнкой, он всё равно бы бежал, не думая о возможности оступиться и упасть. Он сейчас, вообще, ни о чём не думал. Он мчался спасать племя, хоть кого-то из своих, ведь не могли все до единого погибнуть за время его отлучки?

Кто-то, наверняка, жив. И тому надо срочно помочь, оттащить в тень, нажевать широколистый подорожник и залепить раны. А потом напоить, накормить, выходить, вылечить, чтобы не остаться одному на всём белом свете!

В глубине памяти Читона таилось внушённое племенем знание - одиночке невозможно выжить. И весь небольшой жизненный опыт мальчишки подтверждал это.  Племя за день успевало сделать так много дел, что никакой, самый шустрый соплеменник не сумел бы, трудясь без отдыха и сна. Подкармливать огонь, когда печётся мясо или коренья, собирать сучья, пока пламя спит в угольях - этим занимались младшие.  

Подростки помогали женщинам, заготавливая траву, камыш и тростник, нарезая шкуры на полоски для плетенок. Заботой мужчин-охотников была оборона племени от хищников и добыча пищи.

А обработка принесенного мужчинами мяса? А подновление шалашей?  А изготовление нового оружия? А клей для закрепления кремневых сколов на ноже? А лепка и обжиг посуды? Это не просто сложная и долгая работа, но и длительный ритуал. Читон много раз видел, как шаман из мягкой сырой глины творил жёсткую керамику - не меньше руки дней длился многоэтапный процесс замешивания, лепки, сушки и обжига.

Нет, одиночке такую прорву работы не осилить! 

Старшая Мать рассказывала, что бывали случаи, когда в ином роду лесного племени по какой-либо причине оставалось меньше двух рук народу. По сути, род сокращался до захудалой семьи.  Чтобы выжить, род просился в другой, крупный. В удачное, сытое время пришлых принимали в родовичи. Но, случалось, и прогоняли. Могли и прибить. Чтобы не мучились те, подыхая с голоду.

И это справедливо. Кому нужны дармоеды-нахлебники?

Год назад, в разгар сезона дождей, вождь отказал роду Медведя. Тех осталось всего ничего - десяток женщин с детьми и единственный, к тому же хромой, мужчина.  Шаман и Старшая Мать убеждали вождя, что еды хватит на всех, что весна будет ранняя, поэтому можно принять всех. И оказались правы. Через несколько дней трава пошла в рост, а матёрый, тяжеленный кабан попал в ловушку. Но в тот день, в день спора старших - охотники поддержали вождя и прогнали Медведей. Двое их детей тогда же умерли от истощения, а остатки голодающего рода ушли на юг, где кончалась тайга, где жили степняки-людоеды.

Читон сейчас не думал о себе, как остатке рода Волков. Некогда ему было - он сломя голову нёсся по склону. В помощь тем, кто ещё жив, кого могут загрызть вонючие падальщики, вездесущие шакалы. Мелки, паршивые зверьки, терзавшие трупы, метнулись в кусты. Испугались.  Мальчишка выглядел крупным, опасным противником. Шакалы же не волки, согласованно нападать не умеют. 

Поэтому трупоеды из кустов наблюдали, как человек метался от одного тела к другому. Он осматривал их, издавал жалобные звуки и передвигался всё медленнее и медленнее. Обойдя стойбище, мальчишка вернулся к центру. Сел на край обложенной камнем, воняющей гарью ямы, куда шакалы даже не совались.  Там он прерывисто завыл, обхватив голову руками и раскачиваясь. Так продолжалось долго, настолько долго, что шакалы осмелели, выбрали самый дальний труп и продолжили торопливое пиршество.

**

Читон не помнил, сколько времени просидел у кострища. Его привела в себя жажда. Солнце, перевалив на вторую половину дня, пекло очень сильно. Во рту и в горле мальчишки всё настолько пересохло, что он не смог сглотнуть - слюны не хватило смочить губы и язык.

Подхватив своё копьецо, Читон спустился к ручью, вошёл в воду по пояс и наклонился. Мелкие волны, рождённые береговыми валунами и быстрым течением, оплеснули лицо. Он окунул голову и, пока хватало воздуха, глотал воду, чувствуя, как приятная прохлада заполняет живот.

Голова тоже остыла. Согнав с лица воду, Читон вышел на берег. Остановившись у кострища, он посмотрел на пепел, на небольшую кучку хвороста. Разумная мысль - а вдруг огонь жив? - подтолкнула к проверке. Раскрытой ладонью мальчишка медленно провёл над пеплом. Нет, тепло не обнаружилось. Тогда он пригоршнями стал удалять невесомую серую пыль, которая протекала между пальцев быстрее чем вода. И вот когда руки стали скоблить по плитняку, которым снизу было выложено кострище, огонь укусил Читона за палец.