Старая асьенда доньи Ремедиос

Глава 7. Асьенда "Бочакеро"

Асьенда была когда-то великолепна, с прекрасной черепичной кровлей, теперь кое-где разбитой, и резным деревянным, местами утраченным, декором по ставням окон.

Белые стены этого большого одноэтажного здания тонули в густой зелени высоких мескитовых деревьев. Массивные деревянные ворота главного входа когда-то знавали и лучшие времена. Над домом возвышалась колокольня с узкими трепещущими флагами Кастилии и Леона. Позади дома (капитан специально зашёл туда, чтобы оглядеться на местности) начиналось предгорье, покрытое буйной растительностью.

И над всей асьендой стоял нежный запах цветущих то ли мандариновых, то ли апельсиновых деревьев.

Встретили отряд огромные псы, которые выбежали навстречу с громким лаем, и немногочисленные чернокожие слуги. Старый мулат-привратник поздоровался с Сальвадором за руку, как со старым знакомым. Слуги помогли отряду устроиться и отвели комнаты для джентльменов, нагрев им воды и предоставив всё, что надо для умывания.

Вечером вернулись с полей пеоны* и завели бренчание на гитарах и мараках*. Эти звуки смутно накладывались на сдержанные выкрики приверженцев петушиных боёв. Спустя какое-то время чернокожий мажордом в белой куртке и белых перчатках обошёл комнаты гостей и объявил, что ужин будет накрыт в галерее под одной из арок. В назначенное время капитан пошёл искать эту арку.

Дом был старый, с толстыми надёжными стенами и удивительно гармоничным распределением внутреннего пространства, которое начиналось просторным залом и потом расходилось рядами симметрично расположенных комнат, соединяющихся под конец вокруг внутренней крытой галереи. Нужную арку капитан нашёл без труда, по пути встретив мистера Трелони и доктора Легга. Потом к ним присоединился цыган Сальвадор и местный управляющий, представительный пожилой господин высокого роста, который объявил всем, что хозяйка, донья Ремедиос, скоро будет.

Капитан скучал и хотел есть. Вечер обещал быть одним из тех провинциальных вечеров, которые он так не любил. Летали москиты, пахло сыростью, от которой не спасали даже горящие здесь, под аркой, жаровни. Где-то, не переставая, лаяли псы, и их лай накладывался на гитарное бренчание и неумолчный треск цикад. В увитую цветущими глициниями белую, неровно оштукатуренную стену ударился огромный богомол, отлетел и ударился ещё раз.

«Ну, хотя бы нас здесь покормят», – подумал капитан и посмотрел на цыгана Сальвадора. Тот, натянутый, как струна, был сейчас в чёрном испанском костюме, который очень шёл ему. Чувствовалось, что Сальвадор тщательно одевался и брился, и только чёрная грива непокорных волос по-прежнему падала ему на глаза.

– Что это за дом? – спросил у него капитан.

– Этот дом, как и вся асьенда, называется «Бачакеро»… Неофициально, конечно, – словно бы нехотя ответил тот.

– Бачакеро? Что это такое? – переспросил капитан, и тут же подумал, что Сальвадору явно не по себе: куда-то девалась вся его лихая удаль.

– Так называется в этих местах муравейник муравьёв-бачаке*, сеньор капитан, – ответил Сальвадор уже с какой-то даже горечью. – Официальное же имя асьенды – «Каса Сан-Хосе».

И тут вошла хозяйка асьенды. Джентльмены встали и поклонились, и уже не отрывали от неё взглядов всё время, пока Сальвадор их представлял.

Донья Ремедиос показалась капитану совсем юной женщиной, почти девочкой. Она не была красавицей, но во всём её облике, – и в немного арабских чертах лица, свойственных женщинам с юга Испании, и в изломе бровей, и в гордом рисунке полных губ, – чувствовалась аристократическая порода. А вот уже эта порода, которую не смогли испортить пьянство многих поколений предков доньи Ремедиос, их наследственные болезни и близкие родственные браки, была в самом расцвете своей красоты.

Волосы хозяйки были убраны просто, по-домашнему, тёмные глубокие глаза смотрели задумчиво, высокий лоб и худое лицо её были бледны, и была она, – не в меру даже, как подумалось капитану, – стройна и высока, в то время как современная мода предписывала даме, чтобы всё в ней было миниатюрно, изящно и округло.

– Садитесь, господа, – сказала донья Ремедиос по-английски с довольно сильным акцентом и подала знак мажордому.

Слуги внесли первое блюдо. Разговор за столом как-то не складывался – все явно чувствовали себя смущённо. Джентльмены переглядывались между собой, исподтишка поглядывали на хозяйку, на управляющего, на слуг.

– Сеньор Сальвадор, – попросила донья Ремедиос. – Вы говорите по-английски лучше меня… Расскажите моим гостям про нашу колумбийскую кухню, прошу вас.

– С удовольствием, – отозвался Сальвадор и пояснил: – Я большой поклонник местной кухни, которая состоит в основном из бобовых и кукурузы, а ещё из множества овощей и специй. А вот привычный европейцам хлеб здесь редок, его заменяют разнообразные лепёшки… А из напитков, конечно, ром и местная водка-«чича», которую делают из сахарного тростника.

– Чичу можно делать из абсолютно любых продуктов – из кукурузы, из фруктов, – поправила Сальвадора донья Ремедиос. – Это очень древний напиток… Инки использовали его для своих ритуалов.

– Разве он крепкий? – спросил мистер Трелони.

– Не крепкий, – ответила хозяйка. – Но выпитый в огромных количествах, он давал, конечно, определённый эффект… Пьяные индейцы впадали в транс.

Сальвадор увлечённо рассказывал про каждое блюдо, появляющееся на столе и неспешно ел, но тревожные глаза его ни в еде, ни в рассказе не участвовали. Хозяйка, иногда добавляя подробности к его рассказу, время от времени бросала быстрые взгляды на доктора Легга, что не укрылось от внимания Сальвадора. Он стал невнимателен, говорил всё более неохотно, и, наконец, совсем смолк. Донья Ремедиос, словно не заметив этого, стала рассказывать сама.