Старина Дженкинс

Глава 8

Спал Евгений Петрович как убитый. То ли устал, намаялся за день, все-таки не каждый день попадаешь в прошлое. То ли вновь пережитое старое на него так подействовало. Как бы то ни было, но Евгений Петрович ничего ни видел и не слышал, что творилось вокруг. Как помнится, и раньше шум и гвалт, производимый Конями в комнате, не мешал ему высыпаться. Это в старости он стал чувствительным. Не по чину…

Похоже, что и троица не сильно шумела. Или сильно не шумела, только Евгений Петрович ничего не видел и не слышал. Он оторвал голову от подушки — его чады спали вповалку на соседней кровати. Без задних лап. Тоже намаялись…

Евгений Петрович повернулся на другой бок…

Проснулся он оттого, что в комнате дико орали. Орали Кони в три горла как иерихонские трубы. Что они хотели, разобрать из-за ора было невозможно. Из-под кровати выглядывали три пары испуганных глаз, владельцам которых тоже было непонятно, что хотят недовольные соседи от их хозяина.

В конце концов стало понятно, что Кони в ужасе оттого, что Кеша, их правильный до ужаса Кеша, не пошел на занятия. Такого никогда случалось за два студенческих года. Ни одной самой скучной лекции, ни одного никчемного семинара не пропустил. Даже пары по физкультуре посещал исправно. Хотя… Что ему там делать при его-то сложении, больше похожем на вычитание — тоненькая шейка, на которой каким-то образом не болталась, а сидела ровно на удивление умная голова.

— Ты не заболел?

— Нет.

— Подумай, может у тебя сотрясение?

— Нет.

— Тогда почему ты не пошел в универ?

— Не захотел и не пошел.

— А у кого мы будем переписывать лекцию?

Евгений Петрович пожал плечами. Какого черта? Какие к черту занятия? Зачем они ему? Он уже и диплом получил. Я даже пенсию заработал.

Не собирался Евгений Петрович ни на какие лекции. Он свое отучил. Или отучился? А эти пусть поучатся по крайней мере в его прошлом. А то привыкли выезжать на чужом горбу, на его горбу. И так всю жизнь...

Евгений Петрович опять отвернулся к стене? И уснул как ни в чем не бывало. Ничего не понимающие Кони притихли, а потом на цыпочках вышли за дверь.

— С тобой все в порядке? — тоже поинтересовался домовой на всякий случай. Шепотом.

Он так и не вылез из-под кровати, все еще опасался диких соседей, по-другому и не назвать, своего хозяина. Вдруг те решат еще раз ввалиться в комнату без стука. Они определили хозяина в эту комнату, могут и снова вернуть на верхнюю полку в большой комнате. А домовому этого совершенно не хотелось. Да и всем остальным, наверное.

— Да все у меня нормально. Вы что, не помните, что я старый больной человек? — поморщился Евгений Петрович.

И что все к нему пристают? В порядке он, более чем.

— Скажешь тоже, — хмыкнул Дон Педро.

— Всем бы быть такими больными, — тявкнула неугомонная Шустрик.

— Нет, тебе обязательно надо сделать томограмму, как вернемся, — заверил хозяина домовой. — Не нравишься ты мне.

«Сделаем. Если настаиваете», — молча согласился Евгений Петрович.

Хотя он был совершенно уверен, что никакого сотрясения у него нет. Ничего у него не болит. И с головой все в порядке. Но на занятия он ходить все равно не намерен. Диплома его никто не лишал. Как и пенсии, вполне себе достойной, тоже.

— Ну ладно, на занятия ты не будешь ходить, — после продолжительного молчания согласился домовой. Обдумывал видимо сложившуюся ситуацию. — А что собираешься делать? Лежа на постели нынешнюю проблему не решить.

— Не знаю, пока.

Евгений Петрович пожал плечами под одеялом.

Он на самом деле не знал, не понимал, что ему тут делать в своем прошлом. Где копаться? Что исправлять?

— Гулять буду, думать буду. Авось чего и надумаю, — вздохнул Евгений Петрович.

Знать бы еще, в каком направлении думать. Таких задач жизнь перед ним раньше не ставила. И это тебе не производную функции вычислить. Правда, эта ситуация больше похожа на нахождение первообразной. Вот только просто так жизнь не проинтегрировать...

— А мы? — поинтересовались одновременно три голоса.

— А вы со мной. Может вместе до чего-нить и додумаемся. Честно говоря, я домой хочу. Очень хочу в свою квартирку. Пусть и тесненькую, но свою. А общага есть есть общага.

Евгений Петрович неожиданно задумался. На выходные, как правило, он уезжал домой.

Домой!.. На глаза неожиданно навернулись слезы. В груди защемило — дома бабушка, дедушка, альбом упавший за неподъемный буфет. Вдруг нестерпимо захотелось увидеть своих стариков живыми, а не на мраморе на кладбище. Обнять, прижать к своей тощей груди, сказать, как он сильно любит. Не любил, а именно любит...

Евгений Петрович скинул одеяло, подскочил с постели и заметался по комнате.

— Что с тобой? — Домовой ошалело уставился на хозяина.

— Домой поеду... — Евгений Петрович натянул футболку и штаны, решительно взялся на ручку двери.

Троица преградила ему путь.

— Домой нельзя, — резко остановил порыв хозяина домовой. — Нет дома... Понимаешь, нет его больше.

Он мгновенно из крохотного мужичка превратился в громилу, вставшего на на пути Евгения Петровича. Шустрик вцепилась зубами в штанину и сомкнула челюсть. В рваных штанах хозяин из комнаты не выйдет. Кот выпустил когти, приготовившись биться до конца, если хозяин будет упорствовать, рвать одежду на лоскуты.

Евгений Петрович и сам где-то внутри чувствовал, понимал, что домой нельзя. Не спроста его закинуло в общагу. Надо менять что-то здесь, а не дома. Если бы дома надо было, он очнулся бы в доме.

Истерично всхлипнув, Евгений Петрович сполз по стене на пол, оторвал Шустрика от штанов и прижал йорочку к груди.

— Как тебя звали, милая, пока ты не потерялась? — ласково сквозь слезы спросил Евгений Петрович.

— Пуля, — радостно, что не пришлось рвать штаны, тяфкнула Шустрик и отчаянно завиляла хвостиком. — А по паспорту так я вообще Валькирия.

— Почему тебя бросили? — еще раз, но уже менее истерично, всхлипнул Евгений Петрович.