Старое радио

Старое радио

У нас дома очень много тишины. Наш папа говорит, что по субботам наша квартира превращается в подводную лодку. Все ходят молча, на цыпочках. Когда папа включает футбол, а я собираю на ковре железную дорогу, тишина никуда не девается. Она просто прячется за диван или под стол.

Особенно много её становится, когда приезжает дедуля.

Я его очень люблю, но он странный. Дедуля у меня высокий, серый и очень ровный. Он ходит так, будто у него внутри железная линейка, которую нельзя сгибать. Когда он заходит в прихожую, он никогда не обнимает маму. Он просто говорит: «Здравствуй, Лиза». И мама отвечает: «Здравствуй, папа». Громко так отвечает, не как обычно. Как у нас в классе девочки отвечают у доски, когда жутко боятся двойки.

Мама на кухне шепчется с папой, что дедуля у нас «сухарь». Я сначала думал, что это из-за кожи на руках. Она у него жесткая и сухая, как корочка от батона. А потом я понял. Сухарь — это человек, из которого высушили все слова.

Дедуля говорит только по делу. «Подай соль». «Принеси газету». «Лиза, налей чаю». Мама наливает, но чашку на стол ставит со стуком. И никогда не смотрит ему в глаза. Она как-то злилась на кухне, когда думала, что я сплю: «Ему чертежи на заводе всегда были важнее меня... Ему было всё равно, как я живу».

Сегодня дедушка привёз мне подарок. Старый, огромный радиоприемник. Такой коричневый, из тяжёлого дерева, с пластмассовыми ручками-крутилками и длинной шкалой, на которой было написано: «Бухарест», «Варшава», «Прага». Папа сказал, что это чужие города.

— Вот, Миша, — сказал дедушка, аккуратно ставя этот тяжеленный ящик на мой письменный стол. — Это «Океан-214». Собрано в СССР. Настоящая вещь. Я его на даче в кладовке нашёл. Подкрутил контакты, работает.

— Спасибо, дедуля! — я потрогал шершавую деревянную боковину. От него пахло старыми газетами.

Мама заглянула в комнату, опёрлась о косяк двери и посмотрела на приемник.

— Зачем ты тащишь из дома хлам, папа? — спросила она тихо. По её голосу сразу было понятно, что у неё опять болит головная боль. — Зачем ему этот пылесборник? У ребёнка есть планшет. Зачем ему эта древность?

Дедуля даже не повернулся к ней. Его линейка внутри спины стала еще прямее.

— Это хорошая радиоаппаратура, Лиза. Высокий класс сложности. Мальчику полезно знать, как устроена настоящая радиотехника, а не только пальцем по стеклу возить.

Мама вздохнула, дёрнула плечом и ушла обратно. Через минуту оттуда донёсся глухой стук кастрюли. Они всегда так. Поговорят три секунды, а потом мама начинает громко греметь посудой. Дедуля садится в кресло, достаёт свои очки в толстой оправе и начинает читать газету.

Я решил подкрутить ручку настройки. Она крутилась туго и щёлкала. Внутри приёмника что-то шуршало и шипело, как будто там сердилась маленькая змея. Потом сквозь треск прорвался далекий чужой голос, запел какую-то песню на непонятном языке и снова пропал в шипении.

— Дед, а тут сбоку дырка какая-то прямоугольная, — заметил я.

Деду отвлекся от газеты.

— Это не дырка, Миша. Это кассетный проигрыватель. Там внутри кассетная дека магнитофона. Раньше туда вставляли кассеты с магнитной лентой и слушали музыку. Или записывали что-то.

Я заглянул внутрь пластмассового кармашка. Там действительно что-то было. Что-то чёрное, застрявшее между маленькими железными зубчиками.

— Там кассета, дед! Только она заклинила.

Дед подошел ближе. От него вкусно пахло мятными таблетками. Он достал свой складной ножик, аккуратно поддел пластмасску и вытащил маленькую коробочку. Она была интересная, с двумя колесиками и коричневой лентой внутри. На кассете была наклеена белая бумажка, где дедушкиным аккуратным почерком было написано: «Май 1991. Репетиция».

Дедуля долго смотрел на эту надпись. Его лицо вдруг стало очень мягким, а пальцы на руках задрожали.

— Надо же... — тихо, почти про себя сказал он. — Целая. А я думал, её мыши сожрали, когда дачу перестраивали.

— Дедуля, а что там? Поставь, пожалуйста! Ну давай послушаем!

Дедушка покачал головой, бережно положил кассету на край стола и поправил очки.

— Не нужно, Миша. Там ничего интересного. Просто старая рабочая запись. Ерунда.

Он вернулся в кресло, достал свою газету и закрылся ею. Он всегда так делает, когда хочет спрятаться от разговоров.

Но мне было жутко интересно. Кассета из 1991 года — это же как привет из какого-то древнего, доисторического времени! Когда дедуля вышел из комнаты, я быстро схватил чёрную коробочку, засунул обратно в кармашек «Океана» и со всей силы нажал на большую серую кнопку. Она поддалась с тяжёлым, железным стуком:

{ХРЯСЬ.}

Из большого динамика, обтянутого чёрной тканью, пошёл сильный гул:

{Вууууууу.}

Я испугался, что сейчас прибежит мама, и хотел нажать «STOP», но тут гул пропал. Вместо него раздался какой-то странный, далекий шум. А потом — громкий кашель. Настоящий, живой кашель прямо у меня в комнате.

— Раз, два, три. Проверка, — раздался из динамика голос.

Я замер. Это был голос моего дедушки. Только он был совсем не сухой. Он был молодой, звонкий и какой-то... весёлый, что ли. Будто дедушка только что бежал стометровку и выиграл её.

Потом из него раздался тихий шорох, скрип и шаги. И вдруг музыка.

Кто-то очень быстро и красиво играл на пианино. Мелодия была прыгучая, весёлая, как капли дождя, которые стучат по стеклу. Этот человек на записи играл просто волшебно.

Вдруг музыка оборвалась. Послышался резкий, фальшивый стук клавиш и громкий детский плач.

— Не получается! Не получается! — закричал из радио тонкий девчоночий голос. Девочка жутко ревела и шмыгала носом. — Я ненавижу эту глупую пьесу! Ирина Вячеславовна сказала, что я никуда не гожусь и опозорю школу на концерте!

Я замер. Этот девчоночий голос был очень похож на мамин. Только маленький, будто маме на записи было столько же лет, сколько мне сейчас.

В коридоре послышались быстрые шаги. В мою комнату вбежала мама. Лицо у неё было белое, как лист бумаги, а руки она прижимала к груди, будто ей не хватало воздуха. Следом из туалета вышел дедушка. Он остановился у порога, и его железная линейка внутри спины вдруг куда-то пропала. Он показался мне маленьким и очень старым. Его газета медленно выскользнула из пальцев на ковёр.