Старший. Сводный. Мой

Глава 1. Ночь в автосервисе

Про Томаса я узнала в среду, между второй и третьей парой, когда он не пришёл на семинар.

Томас не пропускал семинары. Он мог опоздать, мог заснуть на задней парте, подложив под щёку рюкзак, мог полсеминара переписываться под столом — но не прийти совсем, нет, это было не про него. Мы сидели вместе с первого курса, всегда на одном и том же месте у окна, третий ряд, и за два года я привыкла к его присутствию так, как привыкаешь к собственной руке — не замечаешь, пока она есть. А тут её не было. Пустой стул, и я поймала себя на том, что весь семинар кошусь на дверь.

Я написала ему в перерыве. Телефон молчал. Написала ещё раз, уже с третьей пары, тихо, под партой, и он молчал так, что мне стало не по себе ещё до того, как я поняла почему. Есть такое молчание — обычное, когда человек просто занят. А есть другое, тяжёлое, когда за ним что-то стоит. Я уже научилась их различать. В последний год в моей жизни стало слишком много второго.

Он ответил только к вечеру. Одно сообщение: «Всё нормально, не приезжай». А следом фотографию — не хотел, наверное, палец соскользнул, но я успела разглядеть, прежде чем он её удалил. Губа рассечена. Под глазом темно, до черноты. И то, как он держал телефон, — чуть боком, будто прямо сидеть было больно.

Я смотрела на пустое место, где секунду назад была фотография, и внутри у меня всё опустилось.

Я знала, чья это работа. Мне не нужно было спрашивать. За последний год я выучила почерк этого человека наизусть — тихий, аккуратный, всегда с запасом объяснения, за которым не подкопаешься. Долги. Разумеется, долги. У всего в мире Роберто всегда находилось скучное, законное на вид объяснение.

Я поехала к нему, конечно. К Томасу. «Не приезжай» — это для меня всегда звучало как «приезжай немедленно».

Он снимал комнату на другом конце города, в старом доме с лифтом, который не работал сколько я его помнила. Я поднялась пешком на пятый этаж и всю дорогу вверх репетировала, что скажу, — но, честно, я знала, что не скажу ничего из этого. С Томасом у меня никогда не выходило быть жёсткой. Он был из тех людей, рядом с которыми хочется быть мягче, чем ты есть.

Он открыл не сразу. И стоял в дверях так, чтобы я не могла войти, — загораживал проход плечом, как будто у него там был не бардак студенческой комнаты, а что-то, чего мне нельзя видеть. Вблизи всё было хуже, чем на фото. Заплывший глаз, рассечённая губа, и он придерживал бок рукой, стараясь, чтобы я не заметила, что придерживает. Он всегда так делал — прятал то, что болит, будто это могло меня уберечь.

— Кто, — сказала я. Не вопросом. Я и так знала.

— Женев, не лезь.

— Кто это сделал, Томас.

— Никто. — Он попытался усмехнуться разбитой губой, и вышло криво, и я увидела, как ему больно даже от этого. — Сам виноват. Долги, ну ты знаешь. Влез, куда не надо. Заигрался. Это моё, я разберусь.

— Не ври мне. — Я шагнула, и он не пустил, так и остался стоять плечом в проёме. — Ты никогда не умел врать, у тебя уши краснеют. Вот, уже красные. Это он. Роберто.

Что-то мелькнуло у него в лице — быстрое, странное, совсем не то, что я ожидала увидеть. Не страх. Что-то похожее на вину, но не его вину — как будто он знал что-то про меня, чего я сама не знала, и ему было за это неловко. Он тут же спрятал это за раздражением.

— Просто оставь, ладно? — Голос у него стал жёстче, чем я когда-либо от него слышала. Томас не умел быть жёстким, это шло ему как чужое пальто. — Не в этот раз, Женев. Не лезь ты в это. Тебе же лучше будет. Иди домой.

— Тебе лучше будет, если я узнаю, за что тебя избили?

— Мне лучше будет, если ты пойдёшь домой. — Он смотрел на меня своим заплывшим глазом, и в здоровом было что-то, отчего мне стало холодно. — Пожалуйста. Один раз в жизни просто сделай, как я прошу.

И закрыл дверь. Тихо, но перед самым моим носом.

Я стояла на лестничной клетке и смотрела на облупленную краску на двери, слушала, как внизу гудит подъезд, и во мне поднималось что-то, чему я не хотела давать волю. Потому что всё это было неправильно. Не сама драка даже — а то, как все вокруг вдруг стали что-то знать и молчать. Томас с его «не лезь». Роберто с его вечным спокойным лицом. Даже мама в последнее время смотрела на меня так, будто в нашем доме поселилась тайна, которую от меня прячут ради моего же блага.

Как будто я маленькая. Как будто меня надо оберегать от собственной жизни.

Дать волю этому чувству — значило поехать к нему. А поехать к нему — значило признать, что всё это как-то связано со мной. Что Томаса избили не просто так, не за абстрактную «цифру в долге», а из-за чего-то, что тянется ко мне ниточкой, которую я пока не вижу.

Я поехала.