Старшина крепости

Глава четвертая. Огненная кара

Улицы Бангара утопали в золотистом мареве сегдетского дня, от мостовой исходил нестерпимый жар, на беленых домах темнели закрытые ставни - летом никто не оставлял окна открытыми, сегдетцы берегли ночную прохладу. Лиловые тени падали на стены, розовые гроздья цветущей кинареи свисали с заборов, рыжие огневики летали над крышами, а в конце улицы серой полосой виднелось море.

- Вдовствующая княгиня Зия вынуждена в очередной раз напомнить о том, что сегодня Огнедень, и, как велят обычаи Сегдета, князь Аланд непременно должен войти вместе с ней в храм Священного Огня, - сказала мать, обмахиваясь ветками жертвенного златоцвета.

- Ноги моей не будет в этой кумирне! - отрезал Аланд. Не затем он восставал против огнепоклонников-пилейцев, чтобы поклоняться бездушной стихии в Сегдете! Как надо отупеть от векового рабства, чтобы верить в силу огня и терпеть безликих святош в блестящих балахонах! А мать хочет, чтобы князь Аланд Кортольский, потеряв честь и достоинство, уподобился смуглолицым сегдетским рабам! Впрочем, она и в Кортоле унижалась до того, что ходила по праздникам в огненную кумирню.

Если бы все сложилось иначе! Если бы ленивые кортольские обыватели поддержали его, а деревенские невежды поняли его любовь к свободе! Но нет, они смирились, они привыкли к рабству за какие-то триста лет! Даже страстно любимая им Ивита променяла свободу Кортола и любовь законного князя на призрачный пилейский трон! И даже священный белосвет, символ истинной кортольской веры, предал его и не захотел погибнуть вместе со своим князем! А ведь Аланд всей душой верил в преданность народа, любовь молодой жены и благоволение Священного Тумана! Кстати, кто придумал отвратительную глупость, будто Священный Туман это и есть белосвет? Мерзко даже подумать о том, что всемогущая сила могла быть мохнатым зверем с зубами и хвостом!

Только матушка осталась верной князю Аланду, но и она не может понять, что такое княжеская честь! Ей не понять, как мерзки ему полупрозрачные сегдетские тряпки без рукавов, которые он должен носить в Бангаре, как нелепа широкополая белая шляпа из сушеных водорослей, как неприличны сандалии! Мать не брезгует обедами в обществе дворцовых счетоводов и управляющих, не чувствует жгучего стыда за жизнь в жалкой пристройке, в то время, как императорский дворец занимает едва ли не половину города. А каково ему, природному князю, развлекать разряженных в многослойные наряды придворных песнями родного Кортола! Положение приживала, взятого в дом из жалости, светловолосой и голубоглазой игрушки, сочиняющей песни для омерзительно смуглых придворных дам! Изнеженные, чопорные, напыщенные - от одного прикосновения подобной особы у него подкатывает к горлу тошнота! Они не понимают его стихов, не могут оценить его песни о Кортоле, им по природе это недоступно. А мужчины при сегдетском дворе еще хуже, Аланд побрезговал бы замарать свой славный меч о любого из этих смуглолицых, жилистых молодцов! Но теперь у него нет ни меча, ни княжеской чести, ни достоинства.

Матери хорошо, она вспомнила о своем образовании целительницы и уже нашла при дворе желающих у нее лечиться. Целыми днями она то бегает к больным на дом, то помогает придворной мыследее в императорской лечебнице. А ведь вдовствующая княгиня могла бы поехать вместе с ним к одной из четырех дочерей, сестер князя Аланда, но нет – она не хочет ссорить их с новой родней, позорить родством с изгнанником. Мать полностью потеряла княжеское достоинство, и теперь тащит Аланда по раскаленным улицам выполнять омерзительные обряды только для того, чтобы угодить императорской семье! Но князья Кортола никому не должны угождать и не могут терять достоинства даже под страхом высылки в Пилей! Хотя, если Аланда с матерью на самом деле вышлют, им обоим не миновать подвалов, а может, и виселицы в Град-Пилее. Кажется, князю Аланду Кортольскому действительно придется идти в так называемый храм.

Но как же противно смотреть на эту дымную кумирню! Вокруг узкие переулки с дремучими зарослями кинареи вдоль заборов, по бокам храмовой двери - тощие желтоватые светосборы. Блеск золоченых пузатых колонн бьет в глаза, грубые узоры на ставнях слепят серебром и золотом, желто-красные узоры на стенах переливаются всеми оттенками пламени, будто грозя сжечь входящего. А какими гнусными запахами тянет изнутри! Тут и тошнотворная вонь сгоревшего хлеба, и горький запах златоцветовых веток, и ядовитый дух черного чешуйника! Князь Аланд замедлил шаг, отходя в лиловую тень цветущей кинареи. Мать обернулась к нему.

- Прятаться не имеет смысла, надо просто войти.

- Никто не должен видеть унижение князя Аланда Кортольского!

Мать встала у двери храма и заговорила строго, будто на княжеском совете.

- Кортол придерживается этой веры уже триста лет после первого объединения с Пилеем, и вдовствующая княгиня Зия Кортольская, как все кортольские князья и их семьи, никогда не считала унизительным для себя соблюдать обычаи и вежливость.

- Это не кортольские обычаи, и какая может быть вежливость с пилейцами или сегдетцами?

Мать укоризненно нахмурилась.

- Об этом князь Аланд Кортольский должен был подумать до начала своего восстания. А теперь у него нет выбора, как и у его матери. Точнее, выбор прост – жизнь в Бангаре по обычаям Сегдета или виселица в Град-Пилее.

- Ты не имеешь права так говорить! Я хотел добиться свободы и славы, не моя вина, что жители Кортола превратились в рабов!

Лицо матери стало мрачным.

- Князь Аланд должен не оправдывать свои ошибки, а исправлять их. Сейчас он войдет в храм и сделает все, к чему обязывает его положение князя в изгнании.