Старуха

Глава 6. Неделя тишины перед бурей

Та неделя была похожа на стеклянный шар, внутри которого царила идеальная, хрупкая погода. Мы жили в состоянии сладкой, почти детской эйфории. Я летал на работу, отвечая на поздравления коллег, которым проболтался, расплываясь в глупой улыбке. «Наш Миша нашел себе оригинальненькую!» — подшучивали они. Я отшучивался, но внутри ликовал: они не знали и сотой доли.

Антонина, казалось, тоже оттаяла. Её улыбка стала чаще, движения — чуть менее сдержанными. Она даже позволила себе пару раз громко рассмеяться — звук был чистым, как звон льдинок, и от него мурашки бежали по коже. Мы строили планы. Вернее, я строил, а она слушала, одобрительно кивая, но в её согласии часто проскальзывала та самая отстранённость, будто она наблюдала за этим со стороны.

— На даче у отца чердак огромный, — горячо рассказывал я, разглядывая в её квартире карту области. — Можно его переоборудовать. Под мастерскую тебе. Будешь травы сушить, камни всякие собирать… Света там много, окон больших нет, но можно мансардное сделать.
— Чердак… — она задумчиво повторила, глядя в одну точку. — Да. Там хорошо. Высоко. От земли отдельно. И тишина должна быть особенная… слышимая.

Она говорила такие вещи, и я уже не спорил, а просто запоминал, как особенности её внутренней географии.

Мы решили, что после венчания в той самой лесной часовне (батюшка, по словам Антонины, уже предупреждён и ждёт), мы уедем на пару недель на ту самую дачу. «Освятим стены своим присутствием», — как сказала она. А потом будем искать своё жильё. Она настаивала на старом фонде, желательно в каменном доме, с толстыми стенами. Меня это устраивало.

Всю неделю она была чем-то занята по вечерам. «Готовлю сюрприз», — говорила она, и в её глазах загорался озорной огонёк. Я слышал из-за двери её комнаты тихий стук, скрежет, шуршание. Однажды зашёл не вовремя — она сидела за столом, перед ней лежали какие-то тёмные, отполированные до блеска деревяшки, кусочки металла и два… камня. Не драгоценных. Какие-то скучные, серовато-коричневые, но с глубокими, волнистыми прожилками. Она быстро накрыла работу ладонями, но я успел увидеть.

— Кольца? — угадал я.
Она кивнула, смущённая.
— Да. Не смейся. Это… обсидиан и дуб. Оба старые. Обсидиан — вулканическое стекло, память об огне земли. Дуб — память о силе и долголетии. Они… будут держать связь.

— Звучит солиднее, чем бриллианты, — честно сказал я. Мне понравилась идея. Это было так в её духе.

Но на третий день я начал замечать тени. Не в доме. В ней. Она стала чаще замолкать посреди фразы, подходить к окну и подолгу смотреть в темноту двора-колодца, скрестив руки на груди. Её пальцы нервно теребили перстень.

— Тонь, что-то не так? — спросил я в четверг вечером.
Она вздрогнула, словно пойманная на чём-то.
— Нет, ничего. Просто… предчувствие. Осенняя хандра, наверное.
— Уже почти зима.
— Зимние хандры самые долгие, — она попыталась улыбнуться, но улыбка не дотянула до глаз.

В пятницу она отказалась идти на прогулку, сказав, что устала. Я предложил остаться, просто полежать, посмотреть кино (я купил проектор, чтобы не раздражать её «резкими картинками» телевизора). Она согласилась, но всё вечер была рассеянной. В какой-то момент, когда на экране герой гнался за злодеем, она вдруг резко встала.

— Слышишь?
Я приглушил звук.
— Что?
— Тишину. Её слишком много. Как перед грозой.

Я прислушался. В доме действительно было тихо. На улице — ни ветра, ни машин. Давленое, густое безмолвие.
— Ну, тихо и тихо. Успокаивает.
— Нет, — прошептала она. — Это не успокаивающая тишина. Это выжидающая.

Она подошла к окну, раздвинула тяжёлую портьеру и вгляделась в мрак. Я встал рядом. Во дворе, напротив, в единственном освещённом окне на первом этаже, маячила фигура старушки — она поливала цветы. Всё было как всегда.

— Тебе просто нужно отдохнуть, — обнял я её за плечи. — Завтра выспишься.
Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как она снова дрожит. Лёгкой, внутренней дрожью.
— Да, наверное.

Субботу она провела в странной, лихорадочной активности. Вымела всю квартиру, перемыла полки, перебрала запас трав, перетрясла каждый мешочек. Я пытался помочь, но она мягко, но настойчиво отстранила меня.

— Это моё. Мне нужно привести это в порядок.
— Как перед долгим путешествием? — пошутил я.
Она остановилась, метла в руках, и посмотрела на меня. Взгляд был прозрачным и пугающим.
— Да, Михаил. Как перед долгим путешествием.

К вечеру квартира блистала стерильным, почти музейным порядком. Каждая вещь лежала на своём месте с геометрической точностью. Даже книги на полках, казалось, выстроились по ранжиру. Воздух был густ от запахов полыни, ладана и какого-то горького корня.

Мы сели ужинать. Она почти ничего не ела, только крутила в пальцах кусочек хлеба.
— Завтра поедем к батюшке, обсудим последние детали, — сказал я, пытаясь вернуть ощущение нормальности. — Он, кстати, как? Строгий?
— Отец Алексей… он очень старый. И видит многое, — она отломила крошечный кусочек хлеба и положила его на край тарелки. — Он тебя проверит.
— На что?
— На твёрдость. На искренность. Он не станет венчать, если почувствует фальшь. Он… слушает не слова, а тишину между ними.

Меня это слегка покоробило. Какие-то средневековые проверки.
— Ладно, проверит. Я не фальшивый.
Она дотронулась до моей руки. Её пальцы были ледяными.
— Я знаю. Поэтому и боюсь.

В этот момент зазвонил её телефон. Старая, простая звоночка. Она вздрогнула так, будто её ударили током. Посмотрела на экран. Лицо стало пепельным. Она отклонила вызов.
— Кто это?
— Не знаю. Незнакомый номер, — она слишком быстро сунула телефон в карман свитера. — Наверное, спам.

Звонок повторился через пять минут. И ещё через три. Она каждый раз отключала его, но с каждым разом её паника росла. Она начала метаться по комнате, бесцельно переставляя уже идеально стоящие вещи.