Старуха

Глава 8. Майор из прошлого

День на даче тянулся мучительно. Время, обычно летящее с ней незаметно, теперь капало, как холодная вода из подтаявшей сосульки. Я пытался заниматься хоть чем-то: колол дрова, проверял, не завалило ли снегом дорогу, чинил скрипевшую дверь. Антонина же почти не двигалась с места у окна. Она сидела, завернувшись в плед, и смотрела в лесную чащу, будто читала в переплетении голых ветвей неведомые мне знаки. Её лицо было маской спокойствия, но я видел, как напряжены её плечи, как бегают по щеке мелкие мускулы.

Мы почти не разговаривали. Что можно было сказать? Всё уже было сказано ночью. Оставалось только ждать. Ждать дядю Антона. Или их.

К полудню я не выдержал и вытащил спрятанный на чердаке старый транзисторный приёмник отца. Поймал какую-то волну. Вещал бодрый голос о курсе валют и погоде. Этот кусочек нормальности из внешнего мира казался дикостью. Я выключил. Тишина снова поглотила нас.

— Ты уверена, что они смогут выследить? — спросил я, разводя в печи очередной огонь.
— Уверена, — она не отрывалась от окна. — Связь, которую я создала, это не просто шнурок, который можно перерезать. Это канал. И если с одной стороны есть воля, желание, боль… канал начинает вибрировать. Как струна. И ведёт прямо к источнику. Мой источник сейчас — я. Твой дом — это просто точка на карте, где источник находится.
— И что, нельзя его… заглушить?
— Можно, — она наконец обернулась. Её глаза были усталыми. — Если умереть. Или если стать абсолютно пустым. Без эмоций, без мыслей, без желаний. Как камень. Я не умею делать ни то, ни другое. Особенно сейчас, — её взгляд скользнул по мне с такой нежностью, что у меня защемило сердце. — Пока я тебя люблю, канал будет звенеть.

Я подошёл, присел перед ней на корточки, взял её холодные руки в свои.
— Мы как-нибудь выкрутимся. Дядя Антон — он не промах. Он что-нибудь придумает.
— Ваш дядя Антон — человек, — тихо сказала она. — А это — не людские дела.
— Зато он знает, как действовать в рамках людских законов. А этих твоих… теней. Их можно за решётку упечь. Надолго.
Она горько усмехнулась.
— Тюрьма для них не преграда. Ты видел их глаза? Они уже в самой страшной тюрьме — в своих собственных телах. И они сломят любые решётки, чтобы вырваться.

Я замолчал. Спорить было бесполезно. Она знала их лучше. И этот факт грыз меня изнутри.

Часов в пять, когда зимние сумерки уже начали сгущаться над лесом, вдалеке послышался рокот мотора. Не грубый, как у УАЗа, а ровный, мощный. Я бросился к окну. По лесной дороге, аккуратно объезжая ухабы, двигался тёмно-синий внедорожник — современный, городской. За рулём угадывалась одна фигура.

— Это он? — спросила Антонина, встав и натянув на плечи куртку.
— Должен быть он. Больше тут никому не надо.

Машина остановилась у калитки. Из неё вышел мужчина лет пятидесяти с небольшим, крепкого телосложения, в тёмной дублёнке и шапке-ушанке. Лицо широкое, с умными, немного усталыми глазами и жёсткой складкой у рта. Он оглядел дом, лес, кивнул самому себе, как будто ставя галочку в невидимом отчёте, и направился к крыльцу.

Я открыл дверь до того, как он постучал.
— Дядя Антон. Проходи.
— Миш, — он кивнул, оценивающим взглядом окинул меня с ног до головы, потом заглянул вглубь комнаты, увидел Антонину. Его взгляд стал чуть острее. — Девушка в порядке?
— В порядке. Вроде.
— Вроде, — повторил он, снимая шапку и стряхивая с неё снег. Вошёл, закрыл за собой дверь. Запах мороза, машинного масла и крепкого табака ворвался в прокопчённую атмосферу дачи.

Антонина стояла у печи, не двигаясь. Она смотрела на Антона Васильевича не как испуганная девушка на полицейского, а как… как зверь на нового самца в стае. Настороженно, изучающе.
— Антонина? — спросил он, не протягивая руки.
— Да.
— Антон Васильевич. Друг отца Миши. Рассказывайте, что у вас тут за история. Миша вкратце обрисовал, но я люблю подробности. И на людей нужно посмотреть.

Он говорил спокойно, профессионально, но в его тоне не было обычной менторской ментовской снисходительности. Была концентрация. Он уселся на стул, откинулся на спинку, достал блокнот и ручку, но не стал их открывать. Просто держал в руках.

Я начал рассказывать. С самого начала. Со странной встречи у холодильника. Про её привычки, про отказ от фото, про зеркало, про сбор волос. Говорил и чувствовал, как краснею: блин, да я же описываю не девушку, а пациента психиатрической лечебницы. Но Антон Васильевич слушал, не перебивая, лишь изредка переводя взгляд на Антонину, которая молчала, уставившись в пол.

Потом я дошёл до вчерашнего дня. Звонки, паника, поездка на Лермонтовский, эти двое. Я описал их максимально подробно: лица, глаза, эту леденящую ауру, слова про «материал». Погоню. УАЗ.

Когда я закончил, в комнате повисла тишина. Антон Васильевич медленно положил блокнот на стол.
— УАЗ чёрный, без номеров. Старый, «буханка». Ты смог бы описать водителя?
— Нет. Стекло грязное, да и далеко было. Но там их двое, я уверен.
— А эти двое, что под окнами стояли… Ты говоришь, на вид под шестьдесят, но кожа не как у стариков?
— Да. Как пергамент. И… и будто под ней другое лицо. Молодое.

Антон Васильевич тяжело вздохнул, потёр переносицу.
— Гм. Похоже на бред. Клинический. С обеих сторон. — Он посмотрел на Антонину. — Вы, девушка, можете добавить что-то? Например, почему эти люди именно к вам привязались? Миша говорит, вы считаете себя виноватой в их… состоянии.

Антонина подняла на него глаза. В них бушевала внутренняя борьба.
— Они считают, что я что-то у них украла.
— Что именно?
— Спокойствие. Здоровье. Годы.
— И как вы это могли украсть? — в голосе Антона Васильевича не было насмешки. Был холодный, следственный интерес.
— Они думают, что я… колдую. — Она выдохнула это слово, будто камень сбрасывая.
— Колдую, — он повторил без эмоций. — И вы в это верите?
— Они верят. Для них это реальность. И они достаточно опасны в своей вере.