Старуха

Глава 10. Тёмный ученик

Век сменился, принеся с собой не свет, а новый вид тьмы — тревожный, электрический, полный шипящего напряжения. Петербург бурлил: стачки, манифестации, грохот на улицах и шёпот в гостиных. Моя жизнь, казалось, застыла в узкой, тёмной щели между этими мирами. После Марии Фёдоровны я пыталась жить по новой схеме — искать тех, кто страдает, и предлагать тихую сделку. Но чистая, осознанная боль, просящая об избавлении, была редкой роскошью. Чаще встречались просто больные, усталые, озлобленные люди, чьё страдание было грязным и бессмысленным, как лужа на бульваре. Я не могла взять его, не отравляясь сама. Голод внутри, усыплённый на время после гувернантки, снова начал шевелиться — уже не нытьём, а терпеливым, хищным ожиданием.

Именно тогда меня нашёл он. Вернее, нашла меня — молва. Слухи о «тихой девушке, которая умеет унимать боль» поползли по кухням и чёрным лестницам. Они дошли до ушей людей, для которых боль и страх были не трагедией, а… товаром.

Меня привела к нему одна из бывших соседок по коммуналке, теперь горничная в богатом доме. «Там, говорит, господа хорошие, интересуются всем необычным. Помочь могут. Денег дадут». Я шла, движимая не столько надеждой на помощь, сколько ледяным любопытством. Что эти «господа» могли знать о моём даре?

«Господа» оказались кружком. Сборищем в большой, но неуютной квартире на Петроградской стороне. Воздух там был густ от запаха дешёвого ладана, дорогого, но несвежего табака и чего-то ещё — острого, нервного пота от притворства. Хозяином был Спиридон. Он не просил называть его «мастером» или «учителем», но это звание витало в каждом его жесте. Мужчина лет пятидесяти, с лицом, которое когда-то могло быть красивым, а теперь напоминало потрёпанную, умную маску. Глаза цвета мокрого асфальта, быстрые и ничего не выражающие. От него не шло ни яркого тепла, ни особенного холода. От него шла… нейтральность. Полная, всепоглощающая, как вакуум. Его нити были почти невидимы, серыми и плоскими, будто прижатыми к телу. Он был человеком-щитом.

В кружок входили разные люди: томящаяся от скуки жена фабриканта, юноша-символист с лихорадочными глазами, пара офицеров, ищущих «тайных знаний», и несколько женщин неопределённого возраста и занятий с жадными, испуганными лицами. Все они играли в духов, в кармы, в астральные плоскости. Для них это было развлечением, бегством от скуки или страха перед временем. Они верили в театр, который сами же и разыгрывали.

Спиридон же не верил ни во что. Он видел. Как и я. Но он видел не нити и потоки, а человеческую слабость. И умел её монетизировать.

После первого же сеанса, на котором я присутствовала как «приглашённый чувствительный субъект», он взял меня в сторону. Мы стояли в его кабинете, заваленном книгами, странными рептилиями в банках и пыльными артефактами.
— Антонина, — сказал он без предисловий, закуривая папиросу. — Ты — губка. Или, если хочешь, живой фильтр. Ты впитываешь психическую грязь. Я это наблюдал. Та дама, что жаловалась на «наваждение» и давление в висках… ты взяла это на себя. На минуту ей стало легче.
Я молчала. Он выдохнул дым.
— Не нужно пугаться. Это ценное качество. В нашем… хобби, часто случаются переборы. Люди играют с тем, чего не понимают, и нацепляют на себя всякий ментальный мусор. Страхи, навязчивые идеи, чужую тоску. Иногда — реальные привязки низшего порядка. Их нужно чистить. Ты можешь это делать.
— Зачем? — спросила я наконец.
— Затем, что им за это платят, — ответил он просто, как бухгалтер. — А я, как организатор, беру комиссию. Ты же хочешь есть? Иметь крышу над головой? Здесь тебе дадут и то, и другое. Без приставаний грубых приказчиков. Твоя работа будет цениться.

Это была ещё одна сделка. Но не светлая, как с Марией Фёдоровной. Тёмная. Циничная. Он предлагал превратить мой дар, мою странную способность к милосердию-воровству, в услугу. В промысел. Я ненавидела себя в тот момент. Но голод в груди отозвался одобрительным гулом. А холодная, прагматичная часть моего ума, выкованная годами выживания, подсчитала: крыша, еда, безопасность. И знание. Возможно, от этого человека я смогу узнать что-то о себе, о своей природе. Он видел. Значит, понимал.

Я согласилась. Так я стала «чистильщицей» кружка Спиридона.

Моя «работа» проходила после основных спиритических сеансов. Когда гости, возбуждённые или напуганные «голосами с того света», расходились, ко мне приводили того, кто переиграл. Или самого Спиридон находил «засоренного». Клиент садился передо мной в затемнённой комнате. Я не надевала риз, не кадила ладаном. Я просто садилась напротив, иногда брала за руку, иногда просто смотрела, отпуская внутренний щит. И позволяла той липкой, чужой, испорченной энергии — страху, наваждению, истерическому припадку — перетечь в себя. В ледяную пустоту, где всё это шипело и растворялось, как капля воды на раскалённой плите.

Это было отвратительно. В сто раз отвратительнее, чем боль Марии Фёдоровны. Та была чистой, человеческой. Это было психическим сором. Обрывками чужих кошмаров, неврозов, больных фантазий. После каждой такой «чистки» я чувствовала себя оплёванной, осквернённой. Мне хотелось тереться кожей о бетон, чтобы стереть эту невидимую грязь. Но я терпела. Потому что Спиридон был прав — мне платили. И кормили. И я училась.

Он, видя мою ловкость, стал давать уроки. Не любви к искусству, а ремеслу выживания среди того, что он называл «тонкими материями».
— Главное правило, девочка, — говорил он как-то вечером, когда я, измученная после очистки истеричной барыньки, сидела, съёжившись, в углу его кабинета. — Своё — держи при себе. Чужим — не разбрасывайся.
— Что это значит? — спросила я, чувствуя, как внутри меня плавает чужая, истеричная энергия, как масляное пятно.
— Значит, что твоя сила, твоя пустота, что ли — это твой инструмент и твоя крепость. Не показывай её даром. Не используй без надобности. И главное — не оставляй следов. Когда ты берёшь эту… грязь, ты устанавливаешь связь. Слабенькую, но связь. Её нужно обрывать. Ритуально. Ты что-то собираешь, я замечал.