Статус-Свободна! Требуется сиделка для взрослого сына.

Глава 1

Смена в приемном покое закончилась в восемь утра, но я задержалась. В реанимации
«уходил» старик с обширным инфарктом, и я до последнего держала его за сухую,
похожую на пергамент руку, пока монитор не вытянулся в бесконечную
горизонталь. В этом и была вся моя жизнь: фиксировать моменты, когда
что-то окончательно ломается. Смерть я научилась принимать как диагноз.
Предательство — еще нет.

Я шла к метро, чувствуя, как под тяжестью усталости подкашиваются ноги. Мокрый
октябрьский воздух Москвы пах залежалой листвой и бензином. В голове монотонно
крутилась одна мысль: душ, горячий чай и двенадцать часов тишины. Геннадий
должен был быть на объекте — он открывал новый филиал своего мебельного
салона, так что квартира обещала стать моим личным храмом тишины.

Я открыла входную дверь своим ключом, стараясь не шуметь. В прихожей пахло
непривычно. Не моим любимым лавандовым кондиционером и не кожей старого
портфеля Гены. Воздух был отравлен чем-то приторным, густым и дешевым. Так
пахла Инна. Моя лучшая подруга, которая всегда выбирала парфюм с таким
шлейфом, будто хотела пометить собой каждый квадратный метр.

У порога стояли её красные лодочки. Те самые, на шпильке в двенадцать
сантиметров, которые я советовала ей не покупать — «Инна, у тебя же
варикоз начнется, пожалей вены». Она тогда только рассмеялась, тряхнув гривой
крашеных блондинистых волос: «Лидочка, вены — это по твоей части, а по моей —
мужики».

Сердце не забилось чаще. Напротив, оно как будто замедлилось, переходя в режим
гипоксии. Я профессионал. Я врач. В критических ситуациях мой мозг начинает
работать как компьютер: сбор анамнеза, осмотр, диагноз.

Анамнез: муж дома в рабочее время. Подруга дома без приглашения хозяйки. Осмотр:
в гостиной на столике две пустые бутылки из-под игристого. На ковре — мой
любимый плед, который я выбирала для уютных вечеров. Теперь он скомкан,
как грязная ветошь.

Из спашни донесся смех. Короткий, заливистый, переходящий в хриплый стон. Тот
самый звук, который Инна издавала, когда выпивала лишнего. И голос Геннадия —
низкий, бархатный, тот самый голос, которым он восемь лет назад шептал мне
клятвы у алтаря.

Я прошла по коридору. Шаги тонули в мягком ворсе ковра. Дверь в спальню была
приоткрыта — Гена всегда ненавидел замкнутые пространства, жаловался на
клаустрофобию.

Картинка была четкой. Слишком четкой. HD-качество моего личного ада. Белая
простыня, которая казалась стерильной еще вчера, сейчас выглядела как поле
боя. Гена, мой надежный, мой «каменный» Гена, прижимал к себе Инну. Его рука с
обручальным кольцом — тем самым, которое мы заказывали у ювелира в Праге —
покоилась на её бедре.

Я стояла в дверях, оперевшись плечом о косяк. Усталость странным образом прошла.
Осталась только звенящая пустота.

— Пульс у тебя, Гена, частит, — произнесла я ровно. — Тахикардия налицо. И лицо
красное — гипертонический криз заработаешь.

Они подскочили одновременно, как по команде «Смирно!». Инна взвизгнула,
судорожно натягивая на себя край одеяла, а Геннадий… Геннадий просто
смотрел на меня. В его глазах не было раскаяния. Только животный страх
пойманного на месте преступления воришки, который тут же сменился
раздражением.

— Лида? Ты же… ты же до вечера должна быть! — выдохнул он, пытаясь нащупать на
полу брюки.

— Пациент умер раньше времени, — ответила я, переводя взгляд на Инну. У той
потекла тушь, превращая её в потрепанную панду. — Инна, лодочки в прихожей
лучше убери. Я на них чуть не наступила.

— Лид, ты всё не так поняла… — начала Инна заезженную пластинку. — Мы просто… мы
выпили, и как-то само…

— «Само» случается только непроизвольное мочеиспускание, Инна. Остальное —
результат осознанного выбора, — я развернулась и пошла на кухню.

Руки не дрожали. Я поставила чайник. Мне нужно было занять чем-то руки, пока
мозг судорожно выстраивал алгоритм действий.

Геннадий влетел в кухню через минуту. Он успел натянуть джинсы на босу ногу и
выглядел нелепо со своими взлохмаченными волосами.

— Лида, не надо этого театра! Ну да, случилось. Я мужчина, у меня есть
потребности! Ты вечно на своих дежурствах, от тебя пахнет кварцем и
безнадегой. А мне нужна жизнь! Инна — она живая. Она не рассуждает о
симптомах за ужином!

Я медленно повернулась к нему. — Пахнет безнадегой? Это интересно. Значит,
восемь лет моей «безнадеги» помогали тебе строить бизнес, пока я впахивала
на две ставки, чтобы мы могли взять этот кредит?

— Кредит закрыт, Лида. И квартира, если ты забыла, оформлена на маму. Ты здесь
на птичьих правах, — его голос стал жестким. — Я не хотел этого разговора
сейчас, но раз уж ты пришла… Нам пора разойтись. Ты стала скучной. Как
старая инструкция к аспирину.

Это был удар под дых. Не измена — к ней я уже начала привыкать за те три минуты,
что прошли с момента открытия двери. А эта расчетливая, холодная жестокость.
Квартира, которую мы вместе отделывали, где я сама красила стены в детской —
в той самой детской, которая так и не дождалась жильца — действительно
принадлежала его матери. Юридическая ловушка, в которую я зашла с
широко закрытыми глазами, потому что верила.

— Хорошо, — сказала я, выключая так и не закипевший чайник. — Я ухожу.

— Прямо сейчас? — он удивился. — А как же скандал? Посуда? Дележка вилок?

— Посуду я тебе дарю, Гена. Ешь из неё вместе с Инной. Надеюсь, у неё нет
аллергии на твое вранье, — я прошла в гардеробную.

Сбор вещей занял ровно пятнадцать минут. Я брала только то, что купила сама. Мои
книги по медицине — тяжелые тома, в которых было больше правды, чем во всех
словах Геннадия. Мой стетоскоп. Немного одежды. Портрет отца —
единственное, что связывало меня с прошлым, где люди еще держали
слово.