Статус: в бегах и влюблена

Глава 1

Судьба выглядела как долговязый японец с книгой в руках и коварно притворялась случайностью. Такие случайности она выращивает из пустоты и подбрасывает под ноги как булыжники. Чтобы ты наверняка споткнулась, разбила нос, а за ним и сердце.

Он подпирал стену факультета искусств и читал — длинный и узкий, с всклокоченными черными волосами, издали напоминая причудливую вешалку. На него никто не обращал внимания, если не считать меня. Но я не в счет, я люблю все необычное. Все, что мерцает таинственным светом, невидимым никому другому. «Да это Накамура. Фрик или гик, мы так и не поняли», — бросила на его счет Наташа и переключилась на достоинства вчерашнего парня. Точнее сказать — на достоинство.

Выбирать и оценивать, думаю я. Любимые занятия людей. Это внушает надежду, что мы что-то значим, а не просто прожигаем кислород. Почему бы парню не оказаться фриком и гиком одновременно, или вообще никем из двоих? Но нет, нам надо пригвоздить бабочку вероятностей к плоской доске наших мнений.

И вот мы в замедленной съемке проплыва-а-ем мимо Накамуры. Он какого-то черта отрывает глаза от книги, взгляд еще затуманен последней строкой, потому что сам он именно там, где остановилось чтение. Может, летит во всю мощь своего коня, доспехи слепят врагов, меч верен руке самурая… И вдруг в его глазах отражаюсь я — круглолицая и веснушчатая, прямиком с полотен русских передвижников. Такая, знаете, вилы в руки — и на скирду. В общем, ничего кавайного.

Из-за погружения в историю его лицо утратило привычную жесткость, обнажив тонкие благородные черты. Но с каждым миллиметром кадра, в котором мы застряли, непроницаемая маска возвращается, скрывая мимолетную уязвимость.

Ёк. Вздрогнули наши сердца.

Спорынья отравляет пшеницу, и пшеница уже не та — она приносит галлюцинации, гнев, похоть и сокращения матки. Каким-то неясным образом мы отравили друг друга, и теперь все, на что мы посмотрим, приобретет невидимый налет.

Накамура наконец сфокусировался и беззастенчиво пялится — собственно, как и я. Наташка с деликатностью бульдозера толкает меня под ребра. Я спотыкаюсь и едва не падаю — оказывается, мы уже вышли на лестничный пролет. Накамура исчезает, но я продолжаю видеть его так же ясно, словно сделала скриншот.

Что это было? И кто это был?

Вопросы требовали немедленного утоления жажды, но все, что мне удалось узнать в этот день, вошло бы на ладонь крупным почерком. Читает лекции по японской живописи, живет в кампусе с гитаристом и выпивохой Семой, обществу живых людей предпочитает книги. Остальное — сплошные белые пятна: куда-то уходит по вечерам и иногда с кем-то говорит на родном языке по телефону. Небритый и не очень опрятный будущий артист Сема, который был «случайно» встречен в студенческой кофейне, где он зависает по целым дням, не сразу понял, о ком речь, а поняв, махнул рукой со словами: «А хрен его знает, он мне не мешает! О, стихи пошли!». Схватился за гитару, забренчал «Накамура, Накамура, что же я такая дура». Потом заржал, бросил гитару и попытался схватить меня, за что немедленно получил пинок в колено.

И все же прошла целая вечность, пока Накамура не сплоховал, позволив своему душевному сейфу приоткрыться всего на один микрон. К тому моменту мне уже стало казаться, что проще голыми руками отжать от горла обнаженный меч.