статус: занята

Глава 7

Они вышли из прохладной скорлупы отеля в ослепительное, горячее объятие сочинского дня. И с первой же секунды Алексей почувствовал нелепое, ликующее чувство, будто выиграл в ту самую рулетку, за которой пропадал её жених. Судьба, этот капризный дилер, неожиданно подкинула ему этот шанс — несколько часов вне игры, вне правил, вне своих же собственных запретов.

Он решил, сознательно и дерзко, надеть сегодня шоры. Забыть про кольцо на её пальце. Забыть про того мятого мужчину в номере. Сегодня она была просто Ладой. Женщиной, вышедшей из отеля с разгневанно блестящими глазами, которой нужен был глоток воздуха. И он давал ей этот воздух. Весь.

— Итак, — сказал он, когда они свернули с шумной улицы в тенистую аллею, ведущую к морю. — Тур «Не-для-всех-от-Громова». Главное правило — никаких слайдов, KPI и обсуждения логистики. Нарушитель платит штраф в виде мороженого.

Лада улыбнулась, и это была первая за сегодня настоящая, не дежурная улыбка. Она расслабила плечи.

— Принимается. Хотя мороженое звучит как поощрение, а не наказание.

— Для трудоголиков — это именно наказание, — парировал он, ведя её дальше. — Расслабиться, получить удовольствие от простой вещи — для нас самая сложная работа.

Он повёл её не по набережной, забитой туристами, а по старым, менее людным улочкам, где воздух был гуще от запаха магнолий и влажного камня. Он показывал ей неприметную арку, где в пятнадцать лет продал свою первую рыбу. Рассказывал, как вон в том маленьком скверике они с друзьями, такими же амбициозными и голодными пацанами, строили планы о своём деле, попивая дешёвое пиво («Мы тогда думали, миллион — это предел мечтаний. Наивные»).

Он говорил о себе так, как не говорил, кажется, ни с кем за последние десять лет. Не Громов-директор, а Лёха — парень из провинции, который всего добивался сам и где-то в глубине души до сих пор немного тому парню удивлялся. Лада слушала, задавала вопросы, смеялась над его юношескими провалами, и он ловил её восхищённый, живой взгляд и чувствовал, как что-то холодное и вечно сжатое у него внутри начинает медленно, болезненно оттаивать.

Они сидели на камнях у маленького, почти дикого пляжа вдали от основных тусовок. Море шумело, солнце играло в её каштановых волнах, распущенных теперь по ветру. И в этот момент он, нарушив своё же правило «ничего личного», спросил:

—А вы, Лада, о чём мечтаете? Когда остаётесь наедине с собой, без графиков и планов?

Она задумалась, глядя на горизонт. И он увидел, как её лицо, такое сосредоточенное и сильное днём, смягчилось, стало удивительно молодым и немного грустным.

—Вы сейчас рассмеётесь, — тихо сказала она.

—Попробую сдержаться, — пообещал он, но в его голосе не было и тени насмешки.

—Я мечтаю о семье, — выдохнула она, словно признаваясь в чём-то постыдном. — О большом, шумном доме. О детях.

Сердце у Алексея ёкнуло. Он ожидал услышать о новой должности, о расширении филиала, о профессиональных вершинах.

—Детях? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

—Да. Я хочу… минимум троих, — она обернулась к нему, и в её карих глазах горела такая чистая, такая беззащитная надежда, что у него перехватило дыхание. — Чтобы было шумно, чтобы они ссорились из-за игрушек, бегали по утрам в нашу кровать. Чтобы пахло пирогами и красками, а не кофе и принтером. Глупо, да?

«Не твоё», — жёстко напомнил он себе. Но было уже поздно. Картина возникла перед ним с мучительной, болезненной чёткостью.

Трое детей. Девочка с её карими глазами и серьёзным взглядом, которую он будет учить играть в шахматы. Пацан-сорванец, на которого она будет смотреть со строгой улыбкой, пытаясь призвать к порядку. И самый младший, карапуз, спящий у неё на руках, пока она, усталая и прекрасная, будет встречать его дома…

Это была идеальная картина. Та самая, которую он, сам того до конца не осознавая, искал все эти годы. Сильная, умная женщина, которая хочет не просто быть рядом с сильным мужчиной, а строить с ним это общее пространство жизни. И дети — продолжение этой силы, этого ума, этой воли.

И тут мысленный луч в этой идиллической картине высветил не его лицо. А другое. Равнодушное, с утренней отечностью. И эти воображаемые, прекрасные дети — её глаза, её черты — внезапно обрели в его воображении чужие, размытые генетические черты. Не его.

Боль, которая сдавила ему горло и сердце, была настолько острой и физической, что он на миг закрыл глаза. Это было хуже, чем любая деловая неудача. Это было понимание, что ты видишь перед собой самое дорогое сокровище, самую желанную карту своего будущего, но она уже заштампована чужим именем. И ты опоздал. Опоздал всего на какие-то жалкие пять месяцев, на один неверный выбор, сделанный ею в момент усталости.

— Это не глупо, — наконец выдавил он, открыв глаза. Его голос был немного хриплым. — Это… самая амбициозная и важная цель. Создать мир. Вырастить людей. Куда сложнее, чем вывести филиал в топ.

Он посмотрел на неё,и его взгляд был теперь другим — не начальника, не попутчика по экскурсии. В нём была бездна нежности, сожаления и той самой, запретной боли.

—Трое детей… Им очень повезет с матерью.

Он встал, отряхнул руки, давая ей и себе время прийти в себя.

—Ладно, нарушитель. Вы заставили меня говорить о серьёзном. Теперь ваша очередь платить штраф. Два мороженых. Моё — пломбир в вафле. А ваше?

Алексей протянул ей руку,чтобы помочь подняться со скользкого камня. Она взяла её, и её пальцы были тёплыми и живыми в его ладони. Он держал её руку на секунду дольше, чем было необходимо, чувствуя подушечками пальцев твёрдый металл того самого кольца.

Он снова натянул на себя маску лёгкости, продолжил экскурсию, шутил. Но где-то глубоко внутри, в только что оттаявшей и вновь промороженной душе, бушевала тихая буря. Он увидел мечту. И понял, что она может навсегда остаться его несбывшимся сном и чужой реальностью.