статус: занята

Глава 9

Утро после танцев всегда разбитое. Но это утро было разбитым в буквальном смысле. Ладу разбудил не будильник, а грубый стук в дверь и голос портье: «Мадам Крылова, ваш трансфер до аэропорта через сорок минут!»

Она вскочила с кровати в холодном поту. Солнце било в окна, безжалостно освещая последствия ночи. Валера лежал на диване, прислонившись к спинке, в той же одежде, что и вчера. От него пахло коньячным перегаром, потом и безнадёжностью. Рядом валялся смятый чек из казино с устрашающей суммой проигрыша.

— Валер, вставай! Самолёт! — тряхнула она его за плечо.

Он застонал, прикрывая глаза от света ладонью.

—Отстань… билеты перенести… — пробурчал он.

—Перенести? Ты с ума сошёл? У меня завтра планерка в Петропавловске!

В её голосе зазвенела знакомая сталь. Паника от спешки и омерзение от его вида кристаллизовались в холодную, ясную решимость.

Следующие полчаса были адом. Она, уже одетая в дорожный костюм, металась по комнате, сгребая вещи в чемодан, с силой, граничащей с яростью. Он ковылял за ней, натыкаясь на мебель, пытаясь собрать свои разбросанные носки и зарядить севший телефон. Он что-то бормотал о «злом роке» и «предначертании», но она уже не слушала. Каждое его слово было фальшивой монетой, которую она больше не принимала.

Внизу, в холле, царил хаос отъезда. Группы коллег с чемоданами прощались, обменивались визитками, обещали созвониться. И в этом потоке, у самого выхода, стоял он.

Алексей Громов. Деловой, собранный, в тёмном костюме. Он давал последние указания своему помощнику, но его взгляд, острый и быстрый, как луч радара, пронёсся по залу и нашел её.

Их глаза встретились на секунду, через всю длину мраморного фойе, через толчею и суету. В его взгляде не было ни вчерашней боли, ни горечи. Была какая-то пустота. Ледяная, профессиональная пустота. Он увидел её — взлохмаченную, с чемоданом в одной руке и сумочкой в другой. Увидел Валеру, который, споткнувшись, едва не уронил свой рюкзак, и с раздражением что-то крикнул ей вслед.

Лицо Алексея не дрогнуло. Оно стало похоже на ту самую маску генерального директора, которую Лада видела в первый день. Он едва заметно кивнул в её сторону — сухой, отстранённый поклон начальника сотруднице. И затем, намеренно, чётко, развернулся к своему помощнику спиной, демонстративно продолжив разговор, закрывшись от неё, от этой картины, от всего этого недостойного её цирка.

Это было хуже, чем если бы он подошёл и сказал что-то колкое. Это было полное, окончательное стирание. Стирание вчерашнего дня, танца, разговоров у моря. Он вычеркнул её из личного поля зрения, оставив лишь в профессиональном. Это молчаливое «я вижу, с кем ты, и мне неинтересно» ударило сильнее любого слова.

«И правильно», — пронеслось у неё в голове с внезапной жестокой ясностью. Ей стало стыдно. Не за себя. А за то, что он стал свидетелем этого унижения. За то, что позволила себе мечтать при таком вот… окружении.

— Лада, шевелись! — крикнул Валера из дверей такси, и в его голосе слышалось привычное раздражение, как будто во всём виновата была она.

Она бросила последний взгляд на спину Алексея— высокую, прямую, непроницаемую. Потом села в машину. Дверь захлопнулась, отсекая её от того мира, где с ней говорили как с равной, где её мечты не вызывали усмешки, а взгляд мужчины был полон не зависти, а восхищения.

Всю дорогу до аэропорта Валера спал, похрапывая. Лада смотрела в окно на мелькающие пальмы. В ушах ещё стояла вчерашняя музыка, а перед глазами — его взгляд, ледяной и пустой. Она сжала руки на коленях так сильно, что ногти впились в ладони.

В самолёте, когда Валера снова уснул, достала телефон. В рабочем чате уже кипели дела, вопросы, запросы. Был и новый email — от службы персонала, с благодарностью за участие в конференции и уточнением по отчётности. Всё как всегда. Всё на своих местах.

Кроме неё самой.

Она смотрела на обручальное кольцо. Утренняя спешка и метания поцарапали его, оставили на золоте несколько неприметных, но видимых царапин. Символичных, как шрамы. Оно больше не было символом будущего. Оно было свидетельством ошибки. Ярлыком, который она сама на себя наклеила и который теперь отклеивался с мучительной болью, оставляя на коже липкий, некрасивый след.

Она закрыла глаза. Не для того, чтобы спать. А для того, чтобы в темноте под веками ещё раз увидеть море и человека рядом, который слушал её рассказ о трёх детях. И тот взгляд, в котором была не зависть, а та самая, недостижимая нежность.

Самолёт оторвался от земли, набирая высоту. Лада знала: они летели не просто домой. Они летели назад. В ту жизнь, правильность которой она перестала ощущать. А впереди, в кромешной синеве неба, теперь зияла пустота, страшная и освобождающая одновременно. Потому что в пустоте, как известно, рождаются новые смыслы. И новые решения.