Статья о любви

Глава 28: Статья 228.2 (Нарушение правил оборота... чувств)

Воздух в кабинете над «Хромым конем» снова пахнет старой пылью и разочарованием. Доктор, Сёма и Лёха сидят, уставившись на тощую папку, которую только что швырнул на стол Артур-детектив. Выражение его лица еще более отвращенно, чем обычно.

— Ну? — рычит Доктор. — Где компромат? Где скелеты в шкафу? Где любовники-олигархи?

Артур вздыхает так, будто ему предложили прочищать засор в канализации без перчаток.

— Скелетов нет. Шкаф, если он у нее есть, наверное, забит юридическими кодексами и ветеринарными справочниками. Олигархов тоже не обнаружено. Жизнь этой женщины можно использовать как эталон скучности для налоговой инспекции.

— Не может быть! — не верит Сёма. — Все бабы одинаковые! Должна же быть хоть одна афера! Невыплаченный кредит? Прогул работы? Хотя бы парковка на месте для инвалидов!

— Работает без прогулов. Налоги платит исправно. На парковке не была замечена, — монотонно перечисляет Артур, заглядывая в свои записи. — Машина — Фольксваген Гольф, застрахован, ТО пройдено. Квартира — ипотека, выплачивается. Хобби — лошади и бег. Никаких клубов, никаких вечеринок, никаких подозрительных связей. Даже кота, судя по всему, нет.

— Значит, ты просто хреновый сыщик! — вскакивает Доктор, багровея.

— Я хороший сыщик, — парирует Артур с ледяным спокойствием. — И именно поэтому я нашел кое-что. Не компромат. Но… интересное.

Он достает из папки несколько распечатанных фотографий и кладет их на стол. На них — Елена. Но не та, которую они видели. Не уверенная в себе юристка в строгом костюме. На снимках она выглядит уставшей до изнеможения. Она выходит из провинциальной больницы где-то в Подмосковье, ссутулившись, с синяками под глазами. На одной фотографии она за рулем своей машины, и ее плечи вздрагивают — явно от сдержанных рыданий.

— Что это? — хмурится Лёха.

— Это, — говорит Артур, — ее отец. Сергей Иванович Смирнов. Инсульт два года назад. Лежачий, требует постоянного ухода. Живет в Звенигороде, в обычной хрущевке. Она ездит к нему каждые выходные. Иногда среди недели, если есть возможность. Платная сиделка, лекарства, процедуры… Все за ее счет. И все втайне. На работе никто не знает. Друзья, думаю, тоже.

В кабинете повисает тишина. Даже Доктор на мгновение теряет дар речи.

— И… и что? — первым оправляется Сёма. — Больной папаша? И что нам с этого?

— Это не компромат, — пожимает плечами Артур. — Это… биография. Она не святая. Она просто очень уставший и очень сильный человек. Который тащит на себе все это, не прося помощи и не жалуясь. Мне, как сыщику, это даже нравится. Редкая порода.

Он собирает свои бумаги, получает от ошеломленного Лёхи оставшуюся часть гонорара и уходит, оставив троицу в полном недоумении.

В это же самое время Алик пытается освоить новую для себя науку — приготовление ужина. Его роскошная, но безвкусная кухня с золотыми ручками и мраморными столешницами стала полем боя. На столе лежат обгорелые трупы котлет, а в раковине — следы химической атаки на кастрюлю.

— Блин, — бормочет он, сдирая пригоревший сыр со сковороды. — Кажется, проще было тот склад в Люберцах отжать, чем этот омлет сделать.

Раздается звонок в дверь. Алик, вытирая руки о некогда дорогие джинсы, открывает. На пороге — Гриша. Его лицо выражает крайнюю степень смятения.

— Шеф, — начинает он, не заходя внутрь. — Тот сыскарь… Артур… Он, оказывается, не остановился.

Алик настораживается.

— Что значит «не остановился»? Я же ему заплатил, чтобы он забил.

— Он забил. Доктору он ничего не отдал. Но… он мне вот это передал. Сказал: «Передай своему шефу. Пусть знает, с кем имеет дело».

Гриша протягивает Алику тот самый тонкий файл с фотографиями и краткой справкой про отца Елены.

Алик медленно, словно боясь обжечься, берет папку. Он отходит к дивану, садится и начинает листать. Сначала он просто смотрит на фотографии. На ее усталое, неузнаваемое лицо. На больницу. Потом читает справку. Про инсульт. Про уход. Про тайну.

Он читает все это один раз. Потом второй. Его лицо становится каменным. Внутри же все переворачивается.

Он всегда видел в ней силу. Но он представлял ее себе как нечто данное от природы, как скалу, о которую разбиваются волны. Ее уверенность, ее насмешки, ее непробиваемость — все это казалось ему ее сущностью.

А теперь он увидел, из чего эта скала сложена. Из долга. Из боли. Из одиночества. Она не просто сильная. Она — героиня. Каждый день своей жизни. И она никому об этом не рассказывает. Не использует это для манипуляций, не ищет жалости. Просто молча тащит свой крест.

— Шеф? — робко окликает его Гриша. — Ты как?

Алик поднимает на него глаза. В них нет ни гнева, ни ярости. В них — огромная, неподдельная боль. И стыд.

— Я… я такой дурак, Гриша, — хрипло говорит он. — Такой грёбаный, слепой дурак.

— Чего? Она же чиста, как слеза! — не понимает Гриша. — Компромата-то нет!

— Именно поэтому! — Алик с силой бьет кулаком по мягкой спинке дивана. — Я пытался купить ее цветами, конем, дурацкими ужинами… Я пытался произвести впечатление, как павлин… А она… она каждый божий день сражается. За жизнь своего отца. И мне даже в голову не пришло спросить: «Елена, а как ты? Тяжело тебе?»