Статья о любви

Глава 30: Статья 161 (Грабеж... ее одиночества)

Конюшня «Аллюр» в субботу днем была особенным местом. Тишина здесь была не пустой, а насыщенной: мягкое сопение лошадей, ритмичное пощелкивание языком старого конюха, чистящего амуницию в дальнем углу, далекий смех кого-то с манежа. Это был храм спокойствия, и Алик, стоя у денника Цезаря, чувствовал себя одновременно и прихожанином, и грешником, вымаливающим прощение.

Он пришел на два часа раньше. Не из-за пунктуальности, а потому что не мог сидеть на месте. После их последнего разговора, после того «перемирия», в его душе установился хрупкий, почти невыносимый мир. Словно после урагана, когда солнце только выглянуло, но ты еще боишься, что с неба посыплются обломки.

Он не готовился к встрече. Не репетировал фразы, не строил планы. Просто ждал. И чистил Цезаря. Снова и снова, пока шкура жеребца не стала напоминать черный бархат.

— Успокойся уже, — пробормотал он коню, больше для самого себя. — Ты чистый, как стеклышко. Чище моего послужного списка.

Цезарь фыркнул, будто говоря: «Отстань, нервный, мне спать хочется».

И вот он увидел ее. Она шла не от парковки, а из глубины конюшни, видимо, уже заезжала к своему коню. На ней были поношенные джинсы, заправленные в сапоги, и просторная серая кофта. Волосы были собраны в небрежный хвост, и на лице не было и следа косметики. Она выглядела... обычной. И от этого еще прекраснее.

Они смотрели друг на друга через проход. Никто не спешил заговорить первым. Прежней неловкости не было. Было нечто новое — тяжелое, но честное молчание двух людей, которые слишком много сказали друг другу и теперь не знали, с чего начать.

Первой двинулась она. Не к нему, а к Цезарю. Подошла, погладила его по шее, что-то тихо прошептала. Конь благосклонно уперся носом в ее плечо.

— Он сегодня сияет, — наконец произнесла она, не глядя на Алика. — Прямо как новенький «Мерседес» после полировки. Ты что, всю ночь его скребницей мучил?

— Немного, — хрипло признался он. — Нервы.

Она кивнула, все еще глядя на лошадь.

— У папы сегодня утром было занятие с логопедом. Он сказал «ча-ша». Одно слово. Но он сказал.

Она произнесла это так просто, но Алик услышал за этими словами целую симфонию эмоций — боль, надежду, усталость, гордость.

— Это... здорово, — сказал он, понимая, что любые слова будут нелепыми.

— Да, — коротко согласилась она. И повернулась к нему. Ее лицо было уставшим, но спокойным. — Пойдем. Он ждет.

Они молча доехали до клиники. Алик сидел за рулем, сжимая баранку так, будто от этого зависела его жизнь. Она смотрела в окно. Но это молчание было уже иным. Оно не резало, не ранило. Оно было общим.

В бассейне пахло хлоркой и страхом. Не ее страхом. Страхом Сергея Ивановича. Он сидел в инвалидном кресле на краю небольшого бассейна, куда его только что поместили с помощью двух санитаров. Его лицо, все еще перекошенное, выражало паническое упрямство. Реабилитолог, молодая девушка, уговаривала его расслабиться.

— Сергей Иванович, вода теплая, она вас будет держать. Вам не нужно напрягаться.

Старик мотал головой, его единственная рабочая рука с такой силой впивалась в подлокотник кресла, что костяшки побелели.

Елена сделала шаг вперед, ее лицо стало профессионально-спокойным, но Алик увидел, как дрогнула ее рука.

— Пап, все хорошо. Я тут.

Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое — та же самая ярость против собственной беспомощности, что он когда-то видел у его дочери.

В этот момент Алик, не сказав ни слова, подошел к креслу. Он не смотрел на Елену, не спрашивал разрешения. Он просто опустился на корточки рядом с Сергеем Ивановичем, оказавшись с ним на одном уровне.

— Сергей Иванович, — сказал он своим низким, глуховатым голосом. — Меня зовут Альберт. Я... друг Елены.

Старик удивленно посмотрел на него. Алик не был похож на «друзей» его дочери. Тех, что в костюмах и с дипломатами.

— Вижу, вы не любите воду, — продолжал Алик, совершенно серьезно. — Я вас понимаю. Я тоже не люблю. Особенно когда в ней моют машины. Но тут, я слышал, дело другое. Говорят, она тут... лечебная.

Он говорил медленно, просто, без заискивания. Как говорил бы со старым товарищем на стройке или в гараже.

— Вот видите тот поручень? — Алик ткнул пальцем в сторону. — Я тут постою с этой стороны. А Елена — с той. Мы вас держать не будем. Просто побудем рядом. Если что — хватайтесь. Я сильный. Тяжелее вас поднимал.

Он сказал это с такой простой, мужской уверенностью, что Сергей Иванович на секунду перестал дрожать. Он посмотрел на Алика, потом на дочь, которая стояла, затаив дыхание, и медленно, очень медленно, кивнул.

Процедура длилась двадцать минут. Алик не отходил ни на шаг. Он не лез с советами, не пытался помочь санитарам. Он просто был там. Крепкий, неподвижный, как скала. И Елена видела, как по мере того, как отец начинал потихоньку двигать ногой в воде, его взгляд все чаще искал Алика. Искал и находил опору.

Когда все закончилось и Сергея Ивановича, уставшего, но довольного, увезли в палату, они остались вдвоем в пустом зале с бассейном. Зеркальная вода успокаивалась, отражая светлые потолки.