Статья о любви

Глава 35: Статья 75 (Деятельное раскаяние... и полное помилование сердцем)

Заседание было коротким, как выстрел, и таким же оглушающим. Казалось, сама судьба, устав от многомесячного противостояния, решила поставить точку одним резким движением пера.

Прокурор, измотанный и явно уже не горевший желанием доводить до конца это провальное дело, говорил вяло, ссылаясь на «деятельное раскаяние подсудимого» и «полное возмещение ущерба» — имея в виду те самые, изъятые при обыске у Доктора и компании средства, которые Елена с присущей ей изворотливостью сумела юридически оформить как добровольную компенсацию государству.

Судья, тот самый, с седыми бакенбардами, за все это время впервые взглянул на Алика не как на элемент преступного мира, а как на человека.

— Подсудимый, встаньте, — его голос гулко прозвучал в напряженной тишине зала.

Алик поднялся. Его ладони были влажными, спина — прямой. Рядом, касаясь плечом, встала Елена. Ее присутствие было таким же осязаемым, как стена за его спиной.

— Учитывая характер совершенного деяния, данные о личности подсудимого, его раскаяние, возмещение ущерба, а также ходатайство потерпевшей стороны... — судья сделал театральную паузу, и Алику показалось, что сердце его сейчас выпрыгнет из груди и упадет на протертый ковер зала суда, — суд считает возможным назначить наказание, не связанное с лишением свободы.

Слово «лишение» прозвучало для Алика как хлопок дверью тюремной камеры, которую он только что избежал.

— Назначить Крутову Альберту Альбертовичу наказание в виде трех лет лишения свободы условно, с испытательным сроком на два года.

Молоток ударил. Тихо, но для Алика этот звук был громче любого взрыва. Он стоял, не двигаясь, пытаясь осмыслить. Условно. Он не идет в тюрьму. Он свободен. По-настоящему свободен.

Елена тихо выдохнула, и все напряжение последних месяцев вырвалось из нее в этом одном, сдавленном звуке. Она закрыла глаза на секунду, а когда открыла, в них стояли слезы. Но это были слезы победы.

Из зала суда его выпроводили через боковой выход, избегая журналистов. Он вышел на засыпанную снегом улицу. Воздух, холодный и влажный, обжег ему легкие. Он стоял на ступенях, глотая эту свободу большими глотками, и не знал, что делать дальше. Куда идти? Кто он теперь?

И тогда он увидел ее. Она стояла у подножья лестницы, прислонившись к своему «Фольксвагену», и ждала. Не в адвокатском костюме, а в темно-синем пальто. В руках она дергала за поводок огромного рыжего Бандита, который, увидев Алика, радостно рванул с поводка и, подпрыгнув, чуть не сбил его с ног.

— Ну что, — сказала Елена, подходя ближе. Ее голос был ровным, но в уголках губ играла та самая, невыносимая, прекрасная усмешка. — Трудный подросток, получивший условный срок за хулиганство. Поедем домой? Только предупреждаю, ужин готовишь ты. У тебя, как ни странно, стало лучше получаться. После пятой попытки.

Он смотрел на нее, на этого рыжего безумного кота, танцующего вокруг его ног, на ее улыбку, и слова застревали у него в горле. Все, что он хотел сказать — «спасибо», «я люблю тебя», «я не знаю, как это благодарить» — казалось таким мелким и незначительным перед величием этого момента.

Он не нашел слов. Вместо этого он сделал шаг, закрыв расстояние между ними, взял ее лицо в свои большие, все еще дрожащие от волнения руки и поцеловал.

Это был не страстный, отчаянный поцелуй, каким он мог бы быть. Это был медленный, нежный, бесконечно благодарный поцелуй. Поцелуй человека, который нашел свой дом после долгого и страшного путешествия.

Она не отстранилась. Наоборот, ее руки поднялись и обняли его за шею, пальцы вцепились в воротник его пиджака — того самого, малинового, который он надел сегодня в знак того, что больше не боится быть собой.

Из-за угла здания суда, нарушая идиллию, раздался приглушенный, но радостный гогот. Высунулись три знакомые физиономии — Гриша, Серый и еще пара верных ребят. Гриша, не скрывая ухмылки, делал им большие пальцы вверх, а Серый, смущенно отворачиваясь, что-то снимал на телефон.

— Эй, шеф! — проревел Гриша. — Так держать! Только на людях-то приличнее можно!

Елена, не отрываясь от поцелуя, подняла руку и показала ему кулак. Гриша радостно захохотал.

Алик наконец оторвался, прижал ее лоб к своей груди. Он чувствовал, как она смеется, ее тело мелко вздрагивало.

— Идиоты, — прошептала она ему в грудь.

— Мои идиоты, — поправил он, и его собственный смех, громкий и свободный, наконец вырвался наружу.

Он посмотрел на Гришу, на его сияющее, глупое и самое верное в мире лицо.

— Гриша! — крикнул Алик.

— Шеф? — тот вытянулся по стойке «смирно».

— Разгони эту пьянь. И... и спасибо. За все.

Гриша кивнул, его лицо стало серьезным, почти торжественным.

— Всегда, шеф. — Он развернулся и, бормоча что-то, стал оттеснять своих любопытствующих подчиненных. «Пошли, пошли, не мешайте боссу личную жизнь налаживать...»

Алик снова посмотрел на Елену. Бандит, уставший от непонятных ему людских эмоций, уселся на снег и начал вылизывать свою лапу.

— Ну что, — сказала она, поправляя воротник его пиджака. — Определился с меню? Предупреждаю, я сегодня хочу что-то сложное. С соусом. И чтобы без твоих фирменных подгорелых краев.