Ставка на аутсайдера

1

Глазго умеет ненавидеть людей по-разному. Летом — выжигает. Зимой — топит. А в ноябре делает и то и другое одновременно: сначала поливает ледяным дождём, потом бьёт в лицо крупой, от которой не спасает ни капюшон, ни натянутый до переносицы шарф.

Я бежала по Центральному вокзалу и думала только об одном: успеть на девятичасовой и тогда к половине одиннадцатого я буду в общежитии, сниму с себя эту насквозь мокрую куртку и забуду, что сегодня вообще был такой день.

Бабушка лежала в палате с трубками в руке и говорила, что ей нормально. «Нормально» — это когда она три раза переспросила, как меня зовут.

Я старалась не думала об этом. Думать об этом сейчас было нельзя.

Очередь у турникетов была небольшая — человек семь. Я встала в хвост, полезла в карман куртки за проездным и уже на подходе к рамке нащупала пальцами знакомый прямоугольник карточки. Приложила. Турникет пискнул и не открылся.

Я приложила ещё раз. Снова писк. Красный огонёк.

Срок действия истёк.

Точно, студенческий совет, который закрывается в шесть. И в котором я не была три недели, потому что всё время собиралась и не собралась. Потому что казалось — успею, но там нужно было стоять в очереди, а у меня было эссе, семинар, подработка — и в какой-то момент проездной просто перестал существовать в списке вещей, о которых я помню.

Я попробовала ещё раз.

— Девушка. — Контролёр возник рядом так быстро, как будто только и ждал. — Отойдите от турникета.

— Подождите, у меня просто...

— Отойдите, пожалуйста. Вы задерживаете очередь.

Меня оттеснили к боковой стене, к стойке с буклетами про страховку для путешественников. Второй контролёр уже разворачивался в мою сторону. Тот, что постарше, говорил в рацию.

— Проездной аннулирован, — сказал первый, глядя в свой планшет. — Билета нет, оплаты нет. Вы намеренно прошли в зону...

— Я не прошла, турникет не открылся.

— Вы намеренно попытались пройти без действующего документа. Штраф составляет семьдесят восемь фунтов, плюс стоимость билета до Эдинбурга — итого девяносто восемь. Если оплата невозможна, мы обязаны вызвать полицию и составить протокол.

Девяносто восемь фунта.

На моей карточке было четыре фунта семнадцать пенсов. Я знала это точно, потому что утром смотрела, прикидывая, хватит ли на кофе в больничном буфете. Не хватило.

— Я студентка, — сказала я. Голос получился тише, чем я хотела. — У меня просто истёк проездной, это не...

— Девушка, штраф или полиция.

В голове вспыхнуло: полиция. Это протокол. Это личное дело, которое может всплыть где угодно. У меня висит долг за общежитие, я на грани того, чтобы вылететь из списка на стипендию из-за пропусков, и последнее, что мне нужно — это официальная бумага, где я прохожу как правонарушительница.

В университете не любят «проблемных» студентов. Один звонок, одна жалоба — и моя жизнь, и так висящая на волоске, рассыплется карточным домиком. А бабушка? Если я не буду работать, если я потеряю шанс доучиться… я просто не имею права влипнуть в эту историю.

Паника ударила в виски, заглушая голос разума. Я не преступница, я просто не могла позволить им меня остановить.

А потом тело среагировало быстрее, чем я успела осознать последствия. Мышцы, до этого зажатые в болезненный комок, пружиной разжались, выстреливая меня вперед. Перепрыгнув через турникет, я едва не зацепилась курткой за острый край металла и припустила к перрону, даже не оглядываясь.

— Стоять! — заорал контролёр.

Я бежала. Сердце колотилось где-то в горле, глуша шум шагов. Кеды скользили по мокрому бетону — каждый шаг отдавался пульсирующей болью в затылке. Куртка, пропитанная дождем, налилась тяжестью, хлопая по бёдрам, будто мешая мне дышать. Я бежала не от штрафа — я бежала от собственного страха, что любая заминка станет фатальной.

Догнали меня уже у края платформы. Схватили за локоть, дёрнули назад с такой силой, что я потеряла равновесие. Выставила руку вперёд, чтобы не разбить лицо о бетон, и сгруппировалась.

— Вызывайте полицию, — бросил кто-то из очереди за спиной.

— Не надо, — выдохнула я, судорожно пытаясь вырваться. Голос дрожал, предательски выдавая мою слабость. — Пожалуйста, я… я всё решу…

— Стойте смирно, — второй контролёр мертвой хваткой сжал моё запястье. Его пальцы были костлявыми, въедливыми, как тиски.

В этот момент кто-то в очереди пошевелился.

Я не сразу это заметила. Просто уловила движение — краем глаза, боковым зрением. Кто-то вышел из турникета, подошёл к стойке, лениво опустив взгляд на планшет в руках контролёра.

— Долго займёт это?

Голос был скучающий. Даже не холодный — просто абсолютно равнодушный, как у человека, которого прервали на чём-то важном ради полной ерунды.

Я обернулась.

Он стоял чуть в стороне. Высокий — на голову выше контролёра, — в тёмном, безупречно сидящем пальто, с сумкой на плече. Даже сейчас, в этой шумной сутолоке, он выглядел так, будто находился в собственной гостиной, а не на вокзале. Смотрел на часы, демонстративно игнорируя происходящее вокруг.

— Протокол составляется по регламенту... — начал контролёр, уже заметно сбавив тон, почувствовав в голосе незнакомца властный подтекст.

— Это да или нет?

Контролёр замолчал.

Он перевел взгляд с часов. Посмотрел на контролёра — коротко, как смотрят на вещь, которая случайно оказалась на пути и мешает проходу.

— Сколько там?

— Девяносто восемь фунта, но нам необходимо...

Телефон уже был в его руке. Экран развернулся к контролёру. Тот посмотрел, поднёс свой терминал, кивнул — быстро, почти подобострастно, словно привык уступать людям такого сорта.

— Ваш билет, сэр. И штраф оплачен.

Парень даже не кивнул. Развернулся и, не удостоив меня ни единым взглядом, направился к перрону.

Контролёр отпустил мою руку, словно она обожгла его.

— Проходите, мисс. Поезд через две минуты.