Ставка на дурнушку

Пролог

Святки, 1886 год, Москва, ул. Пречистенка,

генерала Розвадовского собственный дом

Зимний вечер тих и ясен. Чернильное небо бросает на снег синеватые тени. Луны не видно, все затянуло облаками, лишь кое-где пробиваются одинокие звезды. От морозного воздуха люди и кони дышат белым паром, у стоящего на посту городового заиндевели усы, инеем подернуты и оконца в усадебном доме, покрытие витиеватыми узорами.

В комнате, слабо освещенной двумя канделябрами, свечи в которых сгорели почти на половину, сидели двое мужчин. Один – светловолосый, плотный, с усами и зачесанными на виски волосами на манер императора Николая Павловича, в чине армейского подполковника[1], сидел в кресле и аккуратно набивал трубку, собираясь ее раскурить. Второй был темен волосами, кудряв и несколько смугловат, щегольские усы его лихо закручивались над верхней губой, мундир капитана лейб-гвардии Павловского полка сидел на нем как влитой и был явно только что пошит у дорогого портного.

Собственно и собрались эти двое по случаю приезда новоиспеченного капитана в родные пенаты почти на весь Сезон и только полученного им звания, которое непременно следовало обмыть. Хозяин дома старый граф Розвадовский – генерал-от-инфатерии – посидел с молодежью положенные полчаса, выпил рюмку-другую, расстегнул пару пуговиц на форменном сюртуке, и, сказав, «Прошу господ офицеров не стесняться»[2], – отправился в свои покои.

Часа через три господа офицеры перестали стесняться окончательно – подполковник расстегнул сюртук почти совсем, капитан же и вовсе снял его, оставшись в одной рубашке с галстуком и брюках с подтяжками. Он встал из-за стола, подошел к камину, взял с полочки папиросы и закурил, выпуская дым кольцами. Его приятель прекратил, наконец, свои манипуляции с трубкой и тоже закурил.

– Что делать думаешь, Мишель? – наедине и в подпитии друзья называли друг друга по именам и на «ты».

– Ума не приложу, Жорж, – пожал плечами тот. – Меня как Ричард[3] наш вызвал и об откомандировании в Москву сказал, я думал, отцу плохо. А оказалось – у него на меня планы. Просто фон Мевес был подпоручиком в роте, которой командовал Monsieur le général mon père, и все его просьбы – как приказ. Захотел сына в Москву – извольте.

– Владимир Константинович в чинах нынче – Член военно-окружного совета от военного министерства генерал-от-инфантерии, как тут ослушаться? – Жорж потянулся к стоявшей на столе рюмке, и непонятно было – есть ли в его словах что-то кроме сарказма.

– И не смешно вовсе, Георгий Романович, – капитан загасил папиросу и тоже потянулся к рюмке, опрокинув которую, смачно захрустел огурцом.

– Это тебя, Михаил Владимирович, в столице научили коньяк огурцами солеными закусывать? – усмешка тронула пухлые губы подполковника.

– Брось, Жорж, не задирайся, – миролюбиво бросил гвардеец. – Не до того. Надо думать, как отцу угодить, но и при своих остаться.

– А что, девица совсем нехороша? – гренадер допил коньяк и скептически посмотрел куда-то на огонь камина, – или стерпится-слюбится?

– Я ее не помню совсем, мала была, за глаза же осуждать не привык, – Мишель посмотрел на друга, словно прикидывая степенно откровенности разговора, – но кузина Бэтси считает, что княжна Додо страшна, как смертный грех, а она в женской красоте понимает. Графа Толстого «Войну и мир» читал, надеюсь? Вот, говорят, княжна Марья точно с Додо писана.

– Отчего Додо? – удивился Жорж.

– Евдокия она, Евдокия Львовна Масальская, если коротко Докки, а Додо это детское прозвище. И не только от имени, – граф хохотнул. – Как попугай за всеми повторяла и имела обыкновение спрашивать «а сто ето?» – обо всем и сразу. Пухлым пальчиком ткнет и требовательно так – «а сто ето?» Взрослые умилялись, а меня с приятелями раздражало ужасно. Года три ей было, а нам – кому восемь, а кому и десять уже, на что нам кукла сия?

– И тогда она уже была некрасива? – не унимался подполковник.

– Да неужто я помню? Пухлая, глаза большие и губы дрожат – сейчас заплачет. Волосы светлые, кудряшки такие, как пушок вокруг головы. Смешная, – он улыбнулся, вспоминая. – Но младенцы все милы и потешны. Сейчас-то уже une vieille fille (старая дева (фр.)), коли мне тридцать два, то и ей все двадцать семь сровнялось. И здесь выезжала, и в столицу князь возил, отец рассказывал, но так и ходит в девицах – то ли никто предложения не сделал, то ли сама отказала. Впрочем, не суть сие, главное, по слову отца должен я на ней жениться. Князь его друг старый, сам понимаешь. Приболел нынче и хочет девицу в хорошие руки пристроить.

– Так за чем дело стало? Женись! – Жорж налил им еще коньяку. – Знатна, богата, как понесет, отошлешь в имение, и всего делов-то.

– Да не нужны мне ее богатство и знатность, зазноба у меня в столице, правда, не титулована и бесприданница, зато красавица и умница, я не сватался еще, но знаю, родители с готовностью Элен за меня отдадут. Эх, – он выпил рюмку залпом и следом отправил в рот хороший кусок ветчины. – Вот бы кто на Докки женился, тогда и я смог бы просить руки Элен.