Ставка на дурнушку

Глава первая

Декабрь 1886 года, Москва, ул. Мясницкая,

князя Масальского собственный дом

– Нянюшка, голубушка, отчего папенька так спешно замуж меня выдать хочет? Ранее не неволил, а теперь только о том и разговоров? Неужто плох совсем, а меня расстраивать не желает? – молодая девушка в домашнем платье сидела, поджав под себя ноги в кожаном вольтеровском кресле, держа на коленях пухлую книгу в сафьяновом переплете. – Светлые волосы ее, убранные в некое подобие пучка, норовили выбиться из него кудрявыми завитками, отчего прическа имела вид достаточно небрежный. В институте княжне Масальской всегда доставалось по этому поводу и от пепиньерок[1], и от классной дамы, и даже от мадам начальницы, она мазала кудри сладкой водой, чтобы сделать их более послушными, но это мало помогало.

– Не знаю, касатка, не моего это стариковского ума дело, чай батюшка Лев Сергеевич лучше знает, что тебе, голуба моя, полезно будет, – старушка подошла к княжне, обняла ее и поцеловала в растрепанную макушку. – Ах, ти, Господи, волосья опять не прибраны, батюшка князь серчать будут.

– Да что я сделаю с этой прической? – Докки в сердцах дернула пучок, из которого посыпались шпильки и заколки. – Моя б воля, остриглась налысо.

– Что ты, что ты, девонька! – замахала нянька руками на свою воспитанницу. – Коса – девичья краса.

– Только что-то мне она красы не прибавила, – обиженно пробурчала та.

– Окстись, голубушка, что такое говоришь-то? – старушка снова обняла княжну и прижала ее голову к своей груди. – Ты и умница у нас, и красавица. Бабушка что всегда сказывала, как называла-то? – Красотка моя.

– Одна бабушка так и считала, отец прямо говорит, – красоты Бог не дал, так хоть мозгами не обидел, да и сама я не слепая, в зеркало себя хорошо вижу, – она вздохнула. – Волосы светлые, кудри эти вечно неопрятные, ресниц и бровей, почитай, вовсе нет, столь белесы.

– Зато губки пухлые да алые и глазки большие, – попыталась няня ободрить девушку, но та только махнула рукой, смахивая непрошенные слезы.

Обе замолчали, слышно было, как потрескивают поленья в камине и стучит где-то в окно плохо прикрытая ставня. Дом был старый и давно требовал ремонта. Князь Масальский был не беден, но ленив, и до обустройства московского дома, где живали только в зиму, и то не каждую, руки у него уже который год не доходили.

После смерти жены, скончавшейся в родах, когда Евдокии, его первенцу, едва пять лет исполнилось, князь затворился в Ракитном – имении, доставшему ему по наследству от бабки, и в Москву наезжал редко, в столице же не бывал вовсе. Правда, и воспитанием дочери он особо не занимался, бросив все на тещу и старую няньку. Когда же девочка стала старше, ее отдали в Екатерининский институт, забирая домой лишь на летние вакации. Рождество и Пасху девочка оставалась в институте вместе с казеннокоштными[2] сиротами, потому праздники эти не любила до крайности.

По окончании института, когда княжне минуло семнадцать, Лев Сергеевич по обычаю представил ее ко двору и стал вывозить в Свет. Три Сезона в столице жениха не принесли, потому следующие две зимы Масальские провели безвылазно в имении и лишь по строгому указанию тещи, пообещавшей лишить его наследства, князь снова согласился провести Сезон в городе. Правда, в Москве, решив, что для такой, как его Дуня, и в Москве мужа сыскать можно – здесь мужчины не столь разборчивы. Только и эти выезды успехом не увенчались – пятеро сватались к княжне, и всем было отказано: двоих Лев Сергеевич не посчитал достойными женихами, троим воспротивилась сама девица, князь настаивать не стал, считая, что насильно мил не будешь, да и обещал он жене-покойнице устроить судьбу дочери, как она сама того пожелает.

Прошло еще пару лет, Масальские жили в имении, где Докки чувствовала себя вольной пташкой – читала книги и журналы, которые отец выписывал из столицы и даже из-за границы, обустроила школу и лечебницу, ездила с князем на охоту – прекрасно держась на лошади и метко стреляя. Иногда они посещали званые вечера и даже принимали гостей у себя, но о необходимости для нее выйти замуж речь более не заходила. Вопрос этот встал снова и достаточно остро, когда летом восемьдесят шестого внезапно скончалась бабушка Евдокии по матери, и сам князь, простудившись на похоронах тещи, тяжело заболел.

Испугавшись, что по его смерти дочь останется совсем одна, Лев Сергеевич, едва выздоровев, принялся поднимать старые связи с друзьями, у кого имелись холостые сыновья в летах достаточных, чтобы составить счастье его девочке, которая, к удивлению многих, перейдя двадцатипятилетний рубеж, как-то по-женски расцвела. Нет, она была по-прежнему некрасива, но исчезла юношеская угловатость, фигура ее округлилась в нужных местах и стала вызывать восторженные мужские взгляды, брови и ресницы уже не были совсем белесыми, а пухлые губы и большие выразительные глаза придавали девушке определенный шарм. Она прекрасно держалась и умела поддержать разговор не только о погоде и природе, но и борзых щенках, механике и достижениях в области медицины, неплохо играла на пианино и пела хорошо оставленным приятным слуху альтом.