Ставка на дурнушку

Глава вторая

Очнулась княжна Масальская на диване от резкого запаха какого-то пузырька, что ей придвинули прямо к носу, и громко чихнула.

– Что со мной было? – она обвела не совсем сфокусированным взглядом комнату, ощущая, что изображение плывет, а голова кружится и от того она сама словно плывет на волнах на большом корабле. Однажды они с отцом путешествовали по морю, и состояние было примерно таким же.

– Вам сделалось дурно, мы испугались и позвали доктора, благо, он квартирует в соседнем доме.

– Я ничего не помню, – Докки аккуратно села, опершись на спинку дивана, и тут увидела на столе зеркала и свечи. – Мы все-таки решились гадать?

– Да, голуба моя, – кивнула, выплывая из-за спины доктора, Аглая. – Видать вам, барышня, что-то привиделось, вот и сомлели с перепугу.

– Возможно, – осторожно кивнула девушка. – Все, как в тумане.

– Это пройдет, попейте вот, – старушка подала княжне чашку с водой.

– Спасибо, Николай Павлович, – графиня Разумовская слегка наклонила голову в сторону лекаря. – Простите, что потревожили, доброй ночи. Счет пришлите папеньке, он не замедлит расплатиться.

Едва же за доктором закрылась дверь, Полин взяла со стола зеркало и свечи и позвала Аглаю:

– Идем, поставишь, как надо, я тоже хочу, а потом приду вас пытать, княжна, очень интересно, что вам привиделось, – повернулась она к Докки и вслед за старушкой-ворожеей вышла из гостиной.

Оставшись одна, Докки дернула сонетку и приказала появившейся прислуге подать чаю и сладкого, помня по заветам пользовавшего их семейного врача, что после обморока хорошо выпить горячего чаю с сахаром. Эскулап объяснял что-то про кровь и голову, но она не очень понимала в медицине, потому запомнила только сам совет. Выпив чаю и съев два маленьких шоколадных эклера, княжна почувствовала себя значительно лучше и даже смогла восстановить в памяти все, что предшествовало тому моменту, как она лишилась чувств.

«Интересно, кто мне пригрезился? – подумала она, глядя на огонь в камине. – И лицо вроде знакомое, но имени не вспомню. И видела будто мельком когда-то, и вовсе не там, где помстилось. Страшно стало от самой картины в зеркале – снег, кровь, хлопок, словно выстрел. Дуэль? Кто-то стрелялся из-за меня? Да, нет, глупости, стреляются не из-за таких, как я, – Докки усмехнулась. – Это могла быть война, охота, разбойники. – Одновременно она понимала, что, скорее всего, привиделась ей именно дуэль, потому что война давно прошла, на охоту в таком виде не ездят, впрочем, как и на театр военных действий. Разбойник? Вероятно, но все равно неясно, отчего офицер в расстегнутом мундире – она явно видела кровь на белой рубахе».

Докки снова задумалась и, зажмурив глаза, постаралась воскресить в памяти образ, вернее, лицо офицера, надеясь понять, откуда он мог быть ей знаком, но все было тщетно. Княжна уже отчаялась, и хотела было оставить сие занятие, когда вдруг в голове зазвучала музыка и чей-то голос «Le valse, messieurs, invitez vos dames (вальс, господа, приглашайте своих дам (фр.))» и сразу всплыла картинка – Рождественский бал в Екатерининском институте, где она училась, не последний, а самый первый для нее – в декабре тысяча восемьсот семьдесят третьего года. Тогда в выпускном классе было очень мало воспитанниц, да еще и заболели несколько перед самым балом, и мадам начальница Любовь Сергеевна[1] позволила взять более младших – кто повыше ростом и хорошо танцевал, а княжна Масальская была лучше танцоркой в классе, хоть и возрастом мала – пятнадцати не сравнялось, да и красотой не блистала. Трех барышень взяли из второго класса, и одну ее – из третьего. Можно было танцевать все, кроме вальса. Начальница посчитала его неприличным для младших. И именно на вальс пригласил ее тот темноволосый юнкер с едва пробивающимися усиками, и Докки не устояла. Потом, конечно, ей сильно попало от классной дамы, но мадам ругаться и наказывать княжну не стала, потому что танцоркой та была превосходной, их пара солировала и в вальсе, и в мазурке после, что Любовь Сергеевна сменила гнев на милость, только не разрешила ни Докки, ни всем младшим девочкам ужинать в общей зале с гостями: им накрыли отдельно в дортуаре.

Княжна целый год потом грезила о том юнкере, коря себя за то, что даже имени его не узнала – так распереживалась от первого в своей жизни «взрослого» бала. На Светлой[2] снова устраивали бал с приглашенными юнкерами, но Докки на Страстной[3] очень сильно озябла во время Крестного хода[4] с Плащаницей[5], потому заболела и пролежала в лазарете две недели, так что на бале отсутствовала. Княжна даже испытания переводные в тот год не сдавала – по наказу доктора отец увез ее на море на все лето. На самом деле, Докки не была до конца уверена, что тот юнкер на бале и офицер, увиденный в зеркале, – один и тот же человек (со временем черты лица стерлись из памяти), но сердце подсказывало, что она не ошиблась, оттого и чувств лишилась.

Мысли вернули спокойствие и хорошее расположение духа, Докки даже успела немного вздремнуть, пока вернулись Полин и старушка Аглая. Графиня была тиха и задумчива, рассказывать ничего не пожелала, как, впрочем, и спрашивать княжну о том, что той привиделось.