Ставка на дурнушку

Глава седьмая

Бал-маскарад у графа Чернышева

Трехэтажный особняк на Остоженке светился огнями. Ипполит Иванович Чернышев[1], благодаря связям и деньгам супруги своей Марии Ивановны, урожденной Апраксиной, одним из первых оснастил свой дом в Москве новомодным электричеством вскоре после коронации Александра III.[2] Конечно, в доме использовали одновременно и обычные для того времени канделябры, особенно в личных покоях, но бальная зала сверкала множеством люстр. Отражаясь в зеркалах, они создавали ощущение сказочности и предвкушения чего-то чудесного, именно такой атмосферы и хотел граф для своего бала в Крещенский вечер. Потому и маскарад устроил, с билетами, то есть, попасть туда могли только приглашенные, чтобы гостям было спокойно – маскарады имели не очень хорошую славу: под маской в дом проникнуть мог кто угодно. Ипполит Иванович сам встречал гостей на лестнице и просил представиться с открытым лицом, чтобы быть уверенным, что в гости пришел именно тот, кого звали.

Будучи лично знакомым с Чернышевым, князь Масальский потому и принял приглашение на бал для себя и дочери, что знал особенностей маскарадов в этом доме и был спокоен за барышню. Правда, ему пришлось немного поволноваться, сидя в экипаже перед графским особняком в ожидании Докки и Полин – девицы запаздывали.

– Простите, папА, так вышло, – из остановившейся вблизи кареты Разумовских появилась Докки, а вслед за ней и Полин. Вениамин Владимирович неожиданно плохо себя почувствовал, вот и пришлось ехать без него. Еле уговорили отпустить нас с горничной, обещая, что вы непременно встретите.

– Что за комиссия, Создатель![3] – процитировал классика князь, выбираясь из экипажа и подставляя локти барышням. – Тут бы за одной уследить, а вас вон двое, да еще под масками, и Натали, как на грех, занедужила.

– Ne vous en faites pas, Prince nous sommes de mademoiselles dociles et obéissantes (Не волнуйтесь, князь, мы – барышни смирные, послушные (фр.)), с нами хлопот не будет, – произнесла Полин, при этом глаза ее столь лукаво блестели, что веры словам ее не было ни на грош.

Князь прекрасно это понимал, потому ничего не сказал в ответ, лишь тяжко вздохнул и направился вместе со спутницами к дверям графского особняка.

Скинув шубки, девушки оказались похожи, почти как близнецы – одна в голубом, другая в серебряном домино,[4] отличались они лишь ростом и цветом волос – все остальное костюм прекрасно скрывал. Маски надели наоборот – к голубому домино серебряную, к серебряному – голубую. Сначала по предложению Полин хотели было нарядиться придворными дамами времен Екатерины – с париками и мушками, но потом Докки увидела эти два домино и влюбилась в них с первого взгляда. Уговорить подругу было делом пяти минут.

– Князь, княжна, графиня, рад приветствовать, – раскланялся с Масальскими и Полин Ипполит Иванович. – Папенька занемог или просто лень обуяла? – спросил он, улыбаясь у молодой графини.

– Пред самым выездом сказался больным, – пожала плечами та. – Думаю, к моему возвращению оправится.

– Не сомневаюсь в этом, – Чернышев поцеловал девичьи ручки. – Вы как раз вовремя прибыли, оркестр уже инструменты настраивает. Надеюсь, и на ужин останетесь?

– Всенепременно, – отблагодарил хозяина кивком головы Лев Сергеевич. – Ваши рябчики просто сказка. А карп в сметане? Повар, поди, француз?

– Побойтесь Бога, князь, – махнул рукой Ипполит Иванович, – нашенский повар, истинный русак, но готовит божественно, тут не отнять.

Снизу по лестнице поднимались уже другие гости, и Масальский со спутницами прошел в залу. От обилия разного рода масок и блеска драгоценностей, искрившихся в свете люстр, разбегались глаза.

Зала очаровывает Докки размерами, но еще больше красотой и пропорциональностью линий. Нижние окна, затянутые красными штофными портьерами, прямоугольны и поразительно высоки, верхние гораздо меньше и имеют форму полулуния. Очень просто, но изящно. Вдоль стен по обеим сторонам залы идут мраморные колонны, увенчанные завитыми капителями. Первая пара колонн служит прекрасным основанием для площадки с перилами. Это хоры, где теперь расположился известнейший в Москве бальный оркестр Полонского: черные фраки, белые пластроны, огромные пушистые шевелюры. Дружно ходят вверх и вниз смычки. Оттуда бегут, смеясь, звуки резвого, возбуждающего марша.

Большая бронзовая люстра спускается с потолка, сотни ее хрустальных призмочек слегка дрожат и волшебно переливаются, брызжа синими, зелеными, голубыми, желтыми, красными, фиолетовыми, оранжевыми – колдовскими лучами. На каждой колонне горят в пятилапых подсвечниках белые толстые свечи: их огонь дает всей зале теплый розово-желтоватый оттенок. И все это – люстра, колонны, пятилапые бра и освещенные хоры – отражается световыми, масляно-волнующими полосами в паркете медового цвета, гладком, скользком и блестящем, как лед превосходного катка.

Между колоннами и стеной, с той и другой стороны, оставлены довольно широкие проходы, пол которых возвышается над паркетом на две ступени. Здесь расставлены стулья и кресла. Сидя в этих галереях, очень удобно отдыхать и любоваться танцами, не мешая танцующим.