Ставка на невидимку

Глава 5. Ревнивый взгляд

Утро после вечернего фиаско в коридоре выдалось тяжелым для всех троих. Кирилл пришел в школу с темными кругами под глазами, избегая встреч с кем-либо из «своей» компании, особенно с Кристиной. Его мысли крутились вокруг двух моментов: хрупкой искренности Ксюши в полутемном классе и леденящего презрения в ее глазах, когда Кристина сорвала завесу с его лжи. Он чувствовал себя грязным, запутавшимся в собственной паутине. Игра перестала быть веселой авантюрой; она стала невыносимой ношей.

Ксюша, напротив, пришла раньше всех. Лицо ее было бледным, но подчеркнуто спокойным, словно высеченным из мрамора. Глаза, обычно опущенные вниз, смотрели прямо перед собой, но взгляд был пустым, отрешенным. Она пережила ночь стыда и ярости. Стыда за то, что поддалась, за то, что поверила хоть на миг в искренность Кирилла Ковалева. Ярости – на него, на Кристину, на весь этот глупый, жестокий мир, где она была лишь «ставкой». Ее броня, всегда надежная, теперь была усилена сталью разочарования и решимости больше не давать слабины. Никогда.

Но самым ядовитым утром выдалось у Кристины. Она не спала, пережевывая сцену в коридоре: его отчаянный крик «Ксюша, стой!», его растерянность, его боль, которую она прочла в его глазах, когда та «ничтожная» девчонка сбежала. Ревность, как едкая кислота, разъедала ее изнутри. Злость на Кирилла за то, что он позволил себе чувствовать что-то к этой «невидимке», смешалась с лютой ненавистью к самой Ксюше. Она не просто хотела выиграть спор; она хотела уничтожить. Стереть с лица школы. Заставить Кирилла смотреть на нее с таким же отвращением, с каким он вчера смотрел на нее, Кристину, после ее слов.

И Кристина начала войну. Мелкую, подлую, но методичную.

Первая атака случилась на большой перемене в коридоре. Ксюша стояла у окна, пытаясь сосредоточиться на конспекте перед уроком истории. Кристина, громко смеясь с подругой и «случайно» проходя мимо, резко махнула рукой. Пакетик с вишневым соком, который она «не удержала», выплеснулся точно на раскрытую тетрадь Ксюши. Липкая алая лужа поползла по аккуратным записям.

— Ой, извини! — воскликнула Кристина с фальшивым сожалением, прикрыв рот рукой. — Какая я неуклюжая! Совсем не заметила тебя! Тетрадка не очень пострадала? Хотя… — она окинула скромную тетрадь в клетку насмешливым взглядом, — …всё равно не жалко, да? Можно новую купить. Если, конечно, найдешь такую же дешевенькую.

Ксюша замерла, глядя на растекающееся пятно. Щеки горели, но она не расплакалась. Не закричала. Она медленно подняла глаза на Кристину. Во взгляде не было страха. Только холодная, абсолютная пустота. Она молча достала салфетку и стала промокать страницы, не проронив ни слова. Ее молчание было красноречивее любой истерики. Кристина, ожидавшая слез или оправданий, почувствовала себя глупо. Она фыркнула и отошла, бросив на ходу:

— Тише воды, ниже травы. Даже ответить не умеет по-человечески.

Второй удар пришелся на уроке литературы. Когда учительница раздавала проверенные контрольные, Кристина громко, на весь класс, шепнула подруге, но так, чтобы слышали все вокруг:

— Удивительно, правда? Некоторые получают «пятерки», хотя сидят в самом углу и ничего не видно. Наверное, очень повезло с соседом по парте? Или просто зрение отличное?

Намек был прозрачен: Ксюша списала. В классе повисло неловкое молчание. Учительница нахмурилась. Ксюша, получив свою работу с жирной «5», лишь крепче сжала лист в руках. Она чувствовала десятки любопытных и осуждающих взглядов. Но она не стала оправдываться. Не стала доказывать. Она просто положила работу в папку, подняла голову и посмотрела прямо перед собой, игнорируя шепотки. Ее спина была невероятно прямой. Это молчаливое достоинство снова выбило Кристину из колеи. Почему она не кричит? Не плачет? Не бежит жаловаться?

Третий удар Кристина решила нанести прилюдно, на перемене перед уроком физкультуры. Класс кучковался в раздевалке. Ксюша, уже переодетая в скромные спортивные штаны и старую, но чистую темно-синюю кофту, завязывала шнурки. Кристина, сверкая новым розовым спортивным костюмом известного бренда, нарочито медленно прошла мимо нее, оглядывая с ног до головы.

— Ой, Ксюш, — начала она сладким, ядовитым голосом, который заставил замолчать болтовню вокруг. — Ты всё в этой кофточке? Она у тебя, кажется, вечная! — Она сделала паузу, наслаждаясь вниманием. — Тебе не холодно? Или… просто больше нечего надеть? — Она притворно погрустнела. — Жалко. Надо бы как-то обновлять гардероб. Хотя… — Ее голос стал игольчатым. — Где уж тут, наверное? Знаешь, я видела на днях отличный секонд-хенд у вокзала. Там такие вещицы есть! Почти новые. Может, тебе подсказать адресок? А то вдруг кто-то подумает, что ты с помойки тащишь… — Она не договорила, но смысл висел в воздухе, густой и мерзкий.

Тишина в раздевалке стала гробовой. Все смотрели то на Кристину с ее злорадной улыбкой, то на Ксюшу, которая медленно, очень медленно поднималась с корточек. Казалось, воздух наэлектризовало. Кирилл, переодевающийся у своего шкафчика, замер. Он видел, как напряглись плечи Ксюши, как сжались ее кулаки. Он видел бледность ее лица. И он видел… огонь. Не пламя истерики, а холодный, стальной огонь невероятной силы, разгоравшийся в ее глазах. Его сердце бешено заколотилось. Он сделал шаг вперед, инстинктивно желая вмешаться, остановить этот беспредел, защитить ее. Но что-то заставило его остановиться. Что-то в ее позе, в этом взгляде…

Ксюша выпрямилась во весь рост. Она была ниже Кристины, но в этот момент казалась выше. Она подошла к ней вплотную. Не спеша. Каждый шаг отдавался гулко в тишине. Она посмотрела Кристине прямо в глаза. И когда она заговорила, ее голос был тихим, низким, но настолько четким и ледяным, что его услышали даже в самом дальнем углу:

— Лучше быть в старой кофточке, Кристина, — произнесла она с убийственной, почти невесомой ясностью, — чем такой прогнившей, как ты. — Она сделала микроскопическую паузу, давая словам вонзиться как нож. — Моя кофта меня греет. А твоя душа… Она воняет. За версту.