Стажерка для будущего босса

Глава 8. Пан или пропал

Пятница. Защита.

Последними в зал совета вызывали нас. Я шла за Марком, сжимая папку так, что пальцы немели, впиваясь в картонный переплёт. Внутри всё сжалось в один тугой, огненный комок. Не просто страх. Что-то другое. Ярость? Да. Но и странная, почти буйная уверенность. Мы проверили всё. Перепроверили. Цифры не врут. Цифры не могут врать. Они — единственное, что у меня есть. Моя правда.

Зал был прохладным и тихим, как склеп. За длинным столом сидели человек десять. Лица усталые, непроницаемые, вырезанные из одного и того же дорогого гранита. Максим Сергеевич сидел чуть в стороне и кивнул нам. Ободряюще. И в тот момент этот простой жест значил больше, чем все регатии на стене.

Я машинально скользнула взглядом по присутствующим, собираясь с духом. И… замерла. В конце стола, откинувшись в кресле, как хозяин в своём кабинете, сидел Арсений Геннадьевич Орлов. Владелец «Капитала». Его лицо я видела только на глянцевых страницах деловых журналов. Что он делает здесь? На защите проектов стажёров? Мысль пронзила меня, как удар током, добавив к и без того запредельному волнению слой леденящего, парализующего трепета. Это был не просто экзамен. Это было что-то большее.

Марк начал первым. Его голос, ровный и холодный, как скальпель хирурга, вскрывал стратегические риски один за другим. Он говорил без бумажки, глядя людям в глаза, не прося, а предъявляя. Я смотрела на него и впервые не видела противника. Я видела партнёра. Союзника. Часть того самого механизма, который мы с таким трудом собрали за эти безумные дни.

И когда настала моя очередь, страх испарился. Его вытеснило что-то другое — яростная, праведная злость. За каждую найденную нестыковку, за каждый подвох в мелком шрифте, за каждую ночь без сна, проведённую в борьбе с этой горой бумаг. Я обрушивала на совет не слайды, а неопровержимые факты. Мой голос звенел в тишине, и я чувствовала, как горят щёки, как пылают глаза. Мы с Марком работали как единое целое. Он бросал тезис, я подкрепляла его цифрами. Я указывала на лазейку, он тут же показывал её стратегические последствия. Это был танец. Жёсткий, точный, смертельно опасный танец.

И вот вопрос прозвучал от него. От Орлова.
— Если бы пришлось работать с ними, — его спокойный, низкий голос разрезал тишину зала, — какой был бы единственный, абсолютно необходимый пункт в договоре?

Мы ответили почти синхронно, даже не глядя друг на друга.
— Безусловный выход, — чётко и холодно сказал Марк.
— Право разорвать контракт в одностороннем порядке, — тут же, чуть резче, парировала я.

Это была одна и та же мысль, высказанная разными словами. Арсений Геннадьевич едва заметно кивнул, и его взгляд — тяжёлый, оценивающий — на секунду задержался на мне. Не на Марке. На мне. В этом взгляде не было одобрения. И от этого внутри всё похолодело и закипело одновременно.

Когда тяжёлая дверь зала заседаний закрылась за нами, отсекая гул сдержанных обсуждений, нас накрыла абсолютная, оглушительная тишина пустого коридора. Воздух словно выгорел. Адреналин, секунду назад делавший нас стальными, непобедимыми, схлынул разом, как отлив, оставив после себя ощущение ватной, предательской слабости в ногах и мелкую, неконтролируемую дрожь в кончиках пальцев. Я прислонилась к холодной стене, пытаясь отдышаться.

Мы обернулись друг к другу одновременно — будто на последней проверке, целы ли. И в этот момент, прежде чем успела включиться мысль, сработало что-то более древнее, простое и неумолимое.

Я шагнула навстречу. Он — тоже.

И мы обнялись.

Не как коллеги, вежливо похлопав по плечу. Не как напарники после удачного проекта. Как два уцелевших солдата после боя, который они чудом выиграли, стоя по колено в грязи и крови. Крепко. Отчаянно. Я вжалась лицом в грудь его идеального, дорогого пиджака, чувствуя, как бьётся его сердце — так же часто, глухо и неистово, как моё собственное. Его руки схватили меня за спину, прижимая так сильно, что на секунду перехватило дыхание. В этом объятии не было ничего личного. Ни намёка на нежность. И в то же время в нём было всё — вся накопленная за неделю ярость, усталость, взаимное раздражение и это странное, родившееся в огне совместной работы уважение. Это был крах. Мгновенный, тотальный крах всех барьеров, всех правил, всех масок. Он длился три удара сердца. Не больше.

Он отпустил первым. Отстранился ровно настолько, чтобы наши взгляды встретились снова. На его обычно каменном, непроницаемом лице читалась та же лёгкая потерянность, то же шоковое опустошение, что жило и во мне. Его дыхание сбилось.
— Ты была великолепна, Климова, — выдохнул он, и его голос, всегда такой ровный, сорвался на хрипоту, на какую-то человеческую, уязвимую ноту.

Я смогла только кивнуть. Беззвучно. Говорить было нельзя — сорвётся что-то непоправимое. Какая-то глупая, постыдная смесь смеха, слёз и чего-то ещё, чего я не смела назвать. Я лишь сжала его рукав, давая понять, что слышу. Потом отпрянула, отряхнула невидимую пыль с юбки, сделала глубокий, дрожащий глоток воздуха. Маска вернулась на место. Но она треснула — от края до края. И мы оба это видели.

Разошлись молча. Не глядя друг другу в спину. Мне к лифту, ему в противоположную сторону, к лестнице. Но в тишине пустого коридора ещё долго висел отзвук этого короткого, неловкого и совершенно необходимого объятия. Оно изменило всё. Теперь мы не могли делать вид, что другой — просто препятствие.

Правила больше не существовали. И я не знала, страшно ли это, или невероятно… освобождающе.

****

Выходя на улицу, я наконец достала из сумочки телефон, который вибрировал уже несколько минут. Свет раннего вечера бил в глаза после полумрака офиса.

Сообщение от Киры было коротким и кричаще не к месту:
«Не забудь, завтра идём на афтерпати после показа! Достала целых 4 входных! Ты мне ещё должна с прошлого отказа! Можешь взять кого-то из коллег. Но обязательно будь, иначе я сама приеду и вытащу тебя из-под одеяла!!!»

Афтерпати после показов Киры… Мысленный образ — полуподпольный лофт, грохочущая музыка, толпа странно и мало одетых людей, море коктейлей с непонятными названиями — вызвал во мне почти физическое отторжение. Единственное, чего я хотела сейчас, это тишины, маминых пирожков и двенадцатичасового сна. Но Кира не отступит. Не с таким количеством восклицательных знаков. Она была моим глотком воздуха в другом мире, и иногда этот воздух нужно было вдыхать, даже если он обжигал лёгкие.