Стажерка для будущего босса

Глава 12. Короткое замыкание

Поздний вечер выдавил из офиса последних сотрудников. Я сидела за столом, уставившись в одну точку на мониторе, пока цифры не поплыли перед глазами. Мысли упрямо возвращались к вчерашнему разговору с Аделиной. Я с силой тряхнула головой, собирая вещи. Пора бежать, пока это место не съело меня целиком.

В коридоре у лифтов было пусто. Я нажала кнопку и прислонилась к стене, закрыв глаза. Шаги, твёрдые и быстрые, раздались сзади. Я узнала их ритм, даже не оборачиваясь. Тело сразу напряглось.

Громов остановился в двух шагах, уставившись в панель лифта. Воздух между нами стал густым и колючим. Двери открылись. Мы вошли одновременно, заняв противоположные углы. Тишину нарушал только механический гул.

Лифт плавно тронулся вниз. И вдруг — резкий, скрежещущий рывок. Кабина дёрнулась и замерла. Свет моргнул, затрещал и погас, оставив лишь тусклое, призрачное свечение аварийной лампы. Двигатель затих. Наступила абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь стуком моего собственного сердца в ушах.

Я инстинктивно вцепилась в поручень, костяшки побелели. Марк уже достал телефон. Экран осветил его непроницаемое лицо.
— Нет сети, — констатировал он, и его голос в тишине прозвучал неожиданно громко. Он нажал кнопку вызова диспетчера. Из динамика послышался хриплый голос: «Внимание. Происходит аварийное отключение электроэнергии в здании. Инженер уже в пути. Просьба сохранять спокойствие и ожидать.»
— Прекрасно, — сухо бросил он.

Прошло пять минут. Воздух становился спёртым и тяжёлым. Чтобы заглушить нарастающую панику, я потянулась за своим телефоном. Нужно было написать маме, что задерживаюсь. Как и ожидалось, сети не было. Экран светил в темноте, ослепительно ярко. И на нём, как болезненный шрам, та самая паутина трещин — следствие нашей первой встречи.

Я почувствовала взгляд. Он смотрел не на меня, а на экран. На эти трещины. В его глазах мелькнуло что-то — быстрая, холодная переоценка. «Не починила. Не из упрямства. Просто... не может». Этот простой вывод, казалось, повис в темноте между нами.

Со стыдом, будто он застал меня голой, я резко погасила экран.
— Доволен? Живое напоминание о твоих манерах, — мой голос дрогнул, выдав больше, чем я хотела.
— Я сожалею, — бросил он. Без интонации. Как будто читал с листа.

— Сожалеешь? — я фыркнула, и клаустрофобия развязала язык, выпустив наружу всё, что копилось неделями. — А по тебе не скажешь. Ты вообще что-нибудь чувствуешь? Или у тебя там вместо сердца — глыба льда?

Он медленно повернул голову. В полумраке глаза казались совсем чёрными.
— Чувства — нестабильная валюта. Ты, как аналитик, должна это понимать.
— А ты, как человек, должен понимать, что не все здесь родились в золотой люльке! — я сделала шаг вперёд. Нас разделяли сантиметры. — Ты можешь позволить себе быть льдинкой! А некоторые из нас, если упадём, то разобьёмся!

Он не отступил. Его взгляд стал тяжёлым, острым, опасным.
— Ты ошибаешься, — его голос прозвучал тихо, но с такой сжатой силой, что меня будто отбросило назад. — За мной не люлька. За мной ожидания. Тонны. И они давят сильнее любой пустоты. Ты можешь упасть — тебя пожалеют, если упаду я — меня затопчут.

Мы стояли, тяжело дыша, почти касаясь друг друга. Всё невысказанное, вся злость и это невыносимое, запретное влечение клокотало в тесной клетке лифта.

— Ненавижу тебя, — прошипела я, и в глазах встали слёзы ярости и беспомощности.
— Взаимно, — отрезал он. И это прозвучало как самая страшная, самая честная правда.

И тогда я не выдержала. Не думая, на чистом импульсе, я рванулась вперёд, схватила его за отворот пиджака и притянула, чтобы заставить замолчать. Чтобы стереть с его лица это превосходство. Наши губы столкнулись.

Это была атака. Вся моя ярость, боль, отчаяние и то чёртово влечение, которое я отрицала даже перед самой собой. Его губы были твёрдыми и безответными целое мучительное мгновение. А потом он взорвался.

Его руки впились в мою талию, прижав к холодной стенке лифта с такой силой, что у меня перехватило дух. Он отвечал с той же яростью, тем же вызовом. Это не был поцелуй. Это был захват. Наказание. Борьба за власть в самом чистом, самом примитивном виде.

Щелчок. Гудение. Свет вспыхнул, ослепив. Лифт плавно тронулся.

Мы отпрыгнули друг от друга, как от удара током. Тяжело дыша. Губы горели и распухли, в глазах стоял один и тот же шок.

Двери открылись на первом этаже. В лицо ударил яркий, безжалостный свет холла, силуэты охранников за стойкой.

Молчание.

Марк вышел первым. Не оглянулся. Только поправил пиджак одним идеальным, отработанным движением и направился к выходу твёрдыми, быстрыми шагами, растворяясь в ночи.

Я вышла через несколько секунд, с подкашивающимися ногами. Вывалилась на улицу, прислонилась к холодной, шершавой стене. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.
Что это было? Вторая, ещё чудовищней ошибка. И теперь всё… всё внутри перепуталось, разбилось и собралось заново в какую-то незнакомую, пугающую форму..

****

В машине я не заводил мотор. Сидел, вцепившись в руль, пока суставы не побелели. В голове, как нарезка, пульсировали обрывки: холодный голос отца: «Каждый твой неверный шаг — это сигнал»… резкий скрежет лифта… её рывок на меня… и затем вкус её ярости, смешанный с моей собственной. Взрыв, после которого не осталось ни одной целой схемы, ни одного безопасного протокола.

Я только что сделал новый шаг. Целую серию шагов за грань всех допустимых правил. И странная вещь: я не чувствовал ни сожаления, ни страха. Ни той леденящей пустоты, что обычно наступала после нарушений.

Чувствовал только ясность. Острую, режущую. И голод. Глухой, животный голод к продолжению, к повторению этой ошибки. К тому, чтобы снова оказаться в том лифте, в темноте, под давлением её обвинений и её тела, и снова позволить всему этому сорваться с цепей.

Мой телефон, лежавший на пассажирском сиденье, вибрировал, заставляя вздрогнуть. Я машинально взглянул на экран. Новое сообщение.