Стажерка для будущего босса

Глава 16. Сладкое мгновение

Он не поцеловал меня. Он напал.

Его губы врезались в мои с такой силой, что в глазах потемнело. Это не было лаской, это было завоевание, капитуляция, взрыв одновременно. Звук, вырвавшийся из его груди, был низким, почти животным рычанием, и я почувствовала его всем телом — каждой клеткой, каждой мышцей, каждым нервом, которые неделями были натянуты до предела в ожидании именно этого момента.

Его руки впились в мои бёдра, приподняли и прижали к холодной стене кухонного фартука. Весь его вес, вся его сила обрушились на меня, и в этом не было ничего, кроме всепоглощающей потребности. Не нежности. Не стратегии. Не расчёта. Только голод. Чистый, дикий, неконтролируемый.

Я ответила с той же яростью. Мои пальцы вцепились в его волосы, ногти впились в кожу шеи под воротником рубашки. Я кусала его губы, его язык, борясь и отдаваясь одновременно. Это была схватка без правил, где проигрывал тот, кто первым отпустит. Где победителя не могло быть в принципе.

И хоть это мой первый раз, я не испытывала ни капли сомнения. Ни тени страха. Только эту бешеную, ослепляющую уверенность: правильно. Всё правильно. С ним. Здесь. Сейчас.

У него на руках я плавлюсь. Отдаю всю себя безоговорочно, без остатка, без мыслей о завтрашнем дне.

Одежда стала помехой, которую мы сорвали друг с другом в слепой, яростной спешке. Пуговицы его рубашки отлетели со щелчком, раскатились по полу, и я слышала этот звук, но он казался далёким, из другой реальности. Моя блузка затрещала по шву, и я даже не вздрогнула. Ткань рвалась, нам было всё равно.

Он сбросил меня с остатками одежды на широкий диван, и мы не доползли до спальни. Нам было достаточно здесь, в полумраке гостиной, на грани своего и чужого мира, на грани всего, что мы знали друг о друге и о себе самих.

Было только безумие - жаркое, влажное, ослепляющее. Движения его были резкими, почти грубыми, но в этой грубости не было желания унизить — только отчаянная, первобытная жажда быть ближе. Ещё ближе. Невозможно близко.

Я отвечала ему, подчиняясь и властвуя одновременно. Моё тело выгибалось навстречу, ноги обвивались вокруг его поясницы, пятки впивались в спину. Я кричала, и он глушил мои крики своим ртом, своими губами, своим телом, забирая каждый звук себе.

Это была последняя капля. Плотина, сдерживавшая всё: профессиональное соперничество, личную неприязнь, это странное, ползучее уважение и невыносимое влечение — рухнула окончательно и бесповоротно. Всё смешалось в один огненный вихрь, в котором уже нельзя было отличить, где заканчивается ненависть и начинается нечто иное. Гораздо более опасное. Гораздо более настоящее.

Мы рухнули вместе, облитые потом, с перехваченным дыханием, в спутанных простынях, сбитых на пол. В темноте комнаты слышалось только наше тяжёлое, хриплое дыхание.

Я лежала, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя, как медленно успокаивается пульс под моими губами. Его рука лежала на моей спине — тяжёлая, тёплая, живая.

— Блять, — выдохнул он снова.

Я улыбнулась в темноту. В этом слове сейчас было больше смысла, чем во всех любовных романах, которые я когда-либо читала.

---

Утро после было другим.

Тишина не резала уши, а обволакивала, густая и новая. Я проснулась и первое, что увидела — свой телефон на тумбочке. Экран, гладкий и целый, холодно поблёскивал в луче утреннего солнца, пробившемся сквозь жалюзи.

Я замерла. Протянула руку, коснулась пальцем стекла. Ни одной трещины. Ни одной царапины.

Он починил его. Пока я спала. Самоуправно, без спроса. Как диверсант, исправляющий последствия своего же взрыва.

Я смотрела на этот экран и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое и совершенно нелогичное. Ему не нужно было этого делать. Он не просил благодарности. Не ждал похвалы. Просто… взял и починил. Потому что заметил. Потому что запомнил. Потому что эта паутина трещин, оказывается, мешала не только мне.

Я нашла его на кухне.

Босиком, в спортивных штанах, он возился с кофемашиной. Спина у него была такая… живая. Не скованная пиджаком. Просто спина мужчины, который варит кофе в своём доме.

— Кофе будешь? — бросил он через плечо, не оборачиваясь. Будто чувствовал мой взгляд на себе. Будто так и должно быть.

— Да, — мой голос прозвучал хрипло, сонно, по-утреннему.

Я села на барный стул, кутаясь в его большую футболку. Она была мне велика, сползала с плеча, и я поймала себя на том, что не хочу её поправлять. Она пахла им — кожей, мускусом и чем-то неуловимо тёплым, чему я не могла подобрать названия.

Кофе зашипел, и звук этот был удивительно домашним. Таким, от которого хочется остаться. Спрятаться. Никуда не уходить.

Он поставил передо мной чашку. Наши пальцы не коснулись, но в воздухе что-то щёлкнуло, будто замкнуло цепь. Я смотрела, как он пьёт свой кофе, как держит чашку, как смотрит на меня поверх её края.

— Ты починил телефон, — констатировала я.

— Устранил помеху, — он отпил из своей чашки, глядя на меня поверх края. Его взгляд был спокойным, оценивающим, но без привычной насмешки. — Невозможно вести игру, когда у противника сломано оружие. Недопустимо.

Я хмыкнула. Такой он и был. Всегда прагматичный диктатор. Всегда аналитик. Даже когда делает что-то… настоящее.

Но после вчерашнего эти слова звучали уже не как вызов. А как… странное правило. Наше правило.

---

В офис мы приехали вместе. На его машине. Молча.

Но это молчание уже не резало. Оно было тяжёлым, как одеяло, под которым мы оба скрывали факт нашего перемирия. Марк припарковался на своём месте, мы вышли и вошли в здание, не глядя друг на друга. Но я чувствовала его присутствие за спиной — как магнитное поле, как обещание бури.

Лифт. Снова этот чёртов лифт.

Мы вошли вдвоём, и воздух в кабине стал густым, почти осязаемым. Я смотрела на свои руки, он — на панель с этажами.

Никто не пошевелился.

Но когда двери открылись на нашем этаже, его пальцы на секунду коснулись моей ладони. Коротко. Почти незаметно.