Стажерка для будущего босса

Глава 17. Обратный отчет

Мы лежали на постели, в сгустившихся сумерках, сплетённые дыханием и тишиной.

Я положила голову ему на грудь, слушая, как под щекой глухо и размеренно бьётся его сердце. Ровно, без сбоя. Как отлаженный механизм. Его рука лежала на моей спине, тяжёлая и тёплая, пальцы медленно чертили невидимые узоры на коже, и от этого по позвоночнику бежали мурашки, разбегались, возвращались обратно.

Мы часто стали ночевать у него. Мама думает, я у Киры.

Кира. Моя верная сообщница, даже не подозревающая, в каком заговоре участвует. Я отправляла ей стандартные «всё хорошо, не скучай», а сама лежала здесь, вдыхала его запах, и чувствовала, как реальность смещается, перестраивается, становится какой-то другой.

Не было места мыслям об отчётах. О матери. О долгах. О том, что завтра снова придётся надевать маску Климовой и делать вид, что ничего не было.

Было только здесь и сейчас. Этот непривычный, оглушающий покой. Его пальцы на моей спине. Тихое дыхание в темноте.

Всё тело ныло приятной, глубокой усталостью. Я не помнила, когда в последний раз чувствовала себя так — разобранной на части и собранной заново, но уже по-другому.

Он пошевелился, и я приоткрыла глаза. Марк потянулся к тумбочке, к сложенной там в безупречный прямоугольник рубашке. Из внутреннего кармана достал нечто небольшое. Чёрную бархатную коробочку. Строгую, минималистичную, без логотипов.

Сердце пропустило удар.

Я смотрела на эту коробочку и не могла выдохнуть. В груди что-то ёкнуло — настороженно и глупо, по-девчоночьи. Ну почему именно так? Почему не словами, не взглядом, а вот этим — чёрным бархатом и безупречной геометрией?

Он протянул её ко мне, не говоря ни слова. Его лицо в полумраке было непроницаемым, и это молчание говорило громче любых фраз.

Я приподнялась на локте.

— Что это? — спросила я, и голос прозвучал хрипло, сонно.

— Часы, — ответил он просто, как будто это было очевидно.

— Я… не просила.

— Я знаю.

Он открыл коробку.

На чёрном бархате лежали часы. Не кричаще-блестящие, не усыпанные бриллиантами, не те, что кричат о своей цене на каждом углу. Чёрные, квадратные, почти мужские часы на тонком кожаном ремешке.

Дизайн был строгим, ясным, лишённым вычурности. Они были красивыми. Безоговорочно. Именно такие, какие мне нравятся.

Я смотрела на них и не могла выдохнуть.

— Ты сказала, что потеряла свои, — произнёс Марк, его голос был низким, почти глухим в тишине комнаты.

Пауза.

— Нельзя игнорировать время. Особенно сейчас.

Он не сказал «особенно когда ты со мной». Не сказал «особенно перед защитой проекта». Просто «особенно сейчас».

— Марк, я не могу… — начала я, и голос сорвался где-то на полпути, разбился о воздух.

Я не могла принять такой подарок. Это было слишком. Это ломало все негласные правила нашей странной войны, наши хрупкие договорённости, наше шаткое перемирие.

Это делало меня должницей. А я ненавидела быть должницей.

Он вынул часы из коробки. Его пальцы, такие твёрдые и уверенные в бою, на совещаниях, в спорах, были удивительно ловкими с крошечной застёжкой. Он не торопился. Не давил. Просто ждал.

— Это не подарок, — сказал он, и в его тоне прозвучала привычная железная логика, от которой у меня одновременно подгорало и почему-то становилось спокойно.

— Это инструмент.

Он сделал паузу.

— Я не могу позволить своему… противнику… быть в заведомо невыгодном положении.

Его взгляд на секунду зацепился за мои глаза и в этом взгляде было что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

Он снова перенёс нас в плоскость войны, состязания, дуэли. Это был жест стратега, а не любовника. И в этой сухой, почти холодной формулировке скрывалась единственная форма заботы, которую он мог себе позволить.

И которую я могла принять.

Он взял мою левую руку. Его прикосновение было твёрдым, но не грубым. Он пристегнул часы на моё запястье.

Кожаный ремешок был прохладным и мягким, пах новым, дорогим. Циферблат, чёрный, с тонкими серебристыми метками, лёг идеально, как будто был создан для моей руки.

Как будто всё это время ждал именно здесь.

— Теперь, — он выпустил мою руку, и его пальцы на мгновение задержались на запястье, чувствуя пульс под тонкой кожей и новым ремешком, — теперь у нас одинаковые условия.

Я смотрела на часы. На тонкие стрелки, на идеально отполированное стекло, на ремешок, который уже начал нагреваться от моего тепла.

В его словах не было намёка на то, что эта близость была оплатой. Не было слащавой романтики, не было попытки купить меня. Наоборот.

Он вернул нам нашу игру. Наш ритм. Нашу войну, которая зачем-то стала нам обоим необходима как воздух.

Я подняла руку, рассматривая часы под разными углами. Они были удивительно лёгкими. Не давили.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Пауза. Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

— За инструмент, — добавила я.

Уголок его рта дрогнул.

Почти улыбка. Та самая, которую я научилась замечать только здесь, в темноте его квартиры, когда никто не видит. Только я.

Он кивнул. Коротко. И снова лёг, утягивая меня за собой.

Моя левая рука с новыми часами лежала на его животе. Шёлковый ремешок щекотал кожу, и я машинально провела по нему пальцем.

— Марк, — прошептала я в темноту.

— Мм?

— Ты правда считаешь меня своим противником?

Тишина.

Длинная, густая, наполненная только нашим дыханием и далёким шумом города за окном.

— Нет, — сказал он наконец.

Пауза.

— Но тебе так проще.

Я закрыла глаза.

Он был прав.

Мне действительно было проще думать об этом как о войне. Как о дуэли равных. Как о стратегической игре, в которой у каждого свои фигуры и свои цели.

Потому что если назвать это тем, чем это было на самом деле… я бы испугалась.

Я бы сбежала.

А я не хотела бежать. Не сейчас. Не от него.

Часы на запястье тикали. Тонко, почти неслышно. Но я чувствовала каждый удар механизма, каждый отсчитанный миг этой нашей, украденной у реальности близости.