Стажерка для будущего босса

Глава 36. Цена

Я не отвечала на звонки три дня.

Телефон молчал, потом взрывался вибрацией, потом снова затихал. Марк звонил снова и снова. Я смотрела на экран, читала его имя, чувствовала, как пальцы сами тянутся принять вызов, и каждый раз убирала телефон в стол.

Что я ему скажу? Что меня обвиняют в том, чего я не делала? Что он мне не поверил тогда, когда я говорила про взломанный компьютер? Что теперь всё потеряно?

Я не могла. Не сейчас.
Сообщения приходили одно за другим.

Ледышка: Алиса, возьми трубку.
Ледышка: Нам нужно поговорить.
Ледышка: Пожалуйста.

Я читала их, сжимая телефон в руке, и чувствовала, как внутри всё разрывается. Я хотела ответить. Хотела услышать его голос. Хотела, чтобы он сказал, что всё будет хорошо, что он разберётся, что он верит мне. Но он не сказал этого тогда. И я не знала, скажет ли сейчас.
Я выключила телефон и положила его на полку. Подальше от себя.

Ещё через день позвонили из больницы.

— Алиса Сергеевна? Это медсестра из отделения. Вашей маме стало хуже. Врач сказал, что операцию нужно делать в ближайшие дни. Ждать больше нельзя.

Я замерла. В трубке что-то говорили про анализы, про риски, про срочность, но я уже не слышала.

— Мы ждали месяц, — сказала я чужим голосом. — Врач сказал, что есть время.

— Состояние изменилось, — ответила медсестра. — Приезжайте, пожалуйста. Илья Сергеевич хочет с вами поговорить лично.

Я положила трубку. Руки дрожали. В голове была пустота, а в груди ледяной ком.

Операция. Деньги. Сумма, которую я не собрала. Которую теперь не соберу никогда.

Я прошла на кухню, села на табурет, уставилась в стену. В квартире было тихо. Мама в больнице. Кира уехала в родителям. Я одна.

Деньги. Где взять деньги?

Я открыла шкаф, достала шкатулку. Там лежали мамины старые серёжки золотые, маленькие, с капельками граната. Единственное, что у неё осталось от бабушки. Она отдала их мне на выпускной, сказала: «Пусть будут твоими». Я сжала серёжки в кулаке. Больше у меня ничего не было.

Ломбард находился через улицу от моего дома. Я стояла у входа, сжимая в кармане серёжки, и не могла заставить себя войти. Собравшись с духом, открыла дверь и прошла внутрь. За стойкой стояла молодая девушка с ярко накрашенными губами и усталыми глазами. Повсюду были стеклянные витрины с кольцами, цепочками, часами — чужие истории, чужие надежды, чужие отчаяния.

— Здравствуйте, что у вас?

Я положила на стекло серёжки.

— Хочу сдать.

Она взяла их, повертела в руках, поднесла к свету.

— Проба есть?

— Пятьсот восемьдесят пять, — сказала я. — Старое золото.

— Гранаты натуральные?

— Наверное. Это бабушкины.

Она взвесила, посмотрела на весы, что-то вбила в компьютер.

— Тысяч десять примерно, — сказала она.

Я почувствовала, как внутри всё рушится Капля в море. Операция стоила намного дороже.

— Хорошо, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Девушка смотрела на меня. Потом перевела взгляд на мои руки, на запястье.

— Слушайте, — сказала она вдруг. — А часики у вас дорогие.

Я машинально посмотрела на своё запястье. Часы Марка. Чёрный циферблат, кожаный ремешок. Я носила их не снимая с того самого вечера.

— Это подарок, — сказала я.

— Очень дорогой подарок, — она наклонилась ближе. — Можно посмотреть?

Я протянула руку. Она осторожно взяла часы, повертела в руках, что-то рассмотрела на задней крышке.

— Вы знаете, сколько они стоят?

Я покачала головой. Девушка назвала примерную стоимость. От названной суммы у меня перехватило дыхание.

— Вы уверены? — переспросила я, все ещё находясь в шоке.

— Вполне, — кивнула она. — Вы их продаёте?

Я смотрела на часы. На то, как они лежат на её ладони, как свет падает на стекло, на идеально отполированный металл. Часы, которые Марк надел на меня той ночью. Часы, которые стали частью меня. Часы, которые я поклялась никогда не снимать.

Мама. Операция. Жизнь.

— Продаю, — сказала я.

Голос не дрогнул.

***

Девушка оформляла документы, а я сидела на жёстком стуле и смотрела в одну точку. В голове было пусто. Боже, что подумает Марк если узнает, что я продаю его подарки

Но часы были не подарком. Они были обещанием. Той ночью, когда он надел их на моё запястье, он сказал: «Теперь у нас одинаковые условия. Ты не сможешь опоздать на наше следующее сражение под предлогом, что не видела время».

Это было не «люблю». Это было «я рядом». Это было «я хочу, чтобы ты была на равных». Это было больше, чем любые слова.

И я продавала это.

— Всё готово, — сказала девушка, протягивая договор.

Я взяла ручку, но рука дрожала так сильно, что строчки плыли перед глазами.

— Вам плохо? — спросила девушка.

— Нет, — я выдохнула. — Всё хорошо.

Я подписала. Поставила дату. Отдала бумаги.

Девушка сняла часы с моего запястья. Я почувствовала, как кожа стала легче. Как будто отрезали что-то важное. Невесомое, но тяжёлое, как камень.

— Деньги будут на карте через несколько минут, — сказала она. — Можете проверить.

Я кивнула. Встала. Взяла серёжки, которые так и не продала.

— Серёжки оставлю, — сказала я. — Они мамины.

Девушка понимающе кивнула.

Я вышла на улицу. Солнце било в глаза, и я зажмурилась. По щекам текли слёзы — я не знала, от чего. От облегчения, что маму можно спасти. От боли, что часы больше не со мной. От отчаяния, что Марк никогда не поймёт.

Я достала телефон. Десятки пропущенных. Десятки сообщений.

Ледышка: Алиса, я всё узнал. Где ты?

Ледышка: Я не могу до тебя дозвониться. Позвони сама, когда сможешь.

Ледышка: Мне нужно тебя увидеть.

Ледышка: Пожалуйста.

Я смотрела на эти сообщения, на его имя, на эти короткие слова, в которых было столько боли, что у меня разрывалось сердце.