Стеклянный крик

Глава 1.

Так вышло, что звук моего голоса больше не достигает других. Это не выбор, а приговор, вынесенный обстоятельствами, которые внезапно захлопнули дверь моего мира.
Внутри меня бушует шторм: боль сжимает горло так сильно, что хочется закричать, разорвать тишину на части, но звук умирает, не родившись. Даже радость, если она вдруг вспыхивает, остается запертой в клетке моего тела.

Я сижу в своей мастерской перед мольбертом, сжимая в пальцах кисть. Вдохновения нет совсем — лишь пустота, такая же серая, как фон на холсте передо мной. Я долго, почти гипнотически, рассматриваю эту мрачную поверхность, размышляя, что можно изобразить на ней. Что-то такое же темное, безнадежное и холодное, как моя жизнь сейчас. Воздух здесь густой от запаха масляных красок и скипидара; кажется, я сижу в этом замкнутом пространстве так долго, что едкий аромат начал разъедать глаза, заставляя их слезиться без всякой печали.

Вокруг меня, на стенах, висят мои картины. Скоро они отправятся на аукцион. Все они по-своему мрачные, пропитанные моей внутренней тьмой, но находятся люди, готовые покупать эти куски холста за неприличные суммы. Им нужна драма, а я поставляю ее оптом.
Набираю кистью черную краску и веду по серому фону ровную, тонкую линию. Она должна стать началом чего-то нового, хрупкого луча в темноте. Но вдруг резкий, оглушительный удар двери о стену сотрясает мастерскую. Моя рука дрожит от испуга, контроль теряется, и кончик линии предательски заворачивает в сторону, портя идеальный ритм.

— Почему ты не отвечаешь на мои сообщения? — раздается недовольный голос человека, которого я меньше всего хочу видеть и слышать.

Стук каблуков эхом разносится по полу, приближаясь ко мне с угрожающей быстротой. Я не оборачиваюсь. Окунаю кисть в черную краску и подношу ее к холсту.

Мама останавливается рядом. Ее тень ложится на мою работу.

— Ты не глухая и не слепая, а всего лишь немая, — выплевывает она, и ее слова звучат как обвинение. — Поэтому не игнорируй мои сообщения. Меня это раздражает!

Злость поднимается холодной волной. Но я не реагирую. Сосредоточенно веду кисть, стараясь вернуть линии былую твердость.

Внезапно мама выхватывает кисть у меня из пальцев, не дав закончить начатое.
Тяжело вздыхаю. Опускаю руку. Медленно поднимаю взгляд. Впиваюсь глазами в эту женщину, которая продолжает бесцеремонно влезать в мою жизнь, нарушая мой единственный уютный угол.

Мама бросает кисть на столик рядом с мольбертом, уставленный красками и палитрами. Краска брызгает на холст, но ей нет до этого дела.

— Почему ты так на меня смотришь, а? — она скрещивает руки на груди. — Если бы ты не динамила меня сутками, мне бы не пришлось переться через весь город!

Ныряю рукой в карман своего испачканного красками фартука и достаю телефон. Пальцы быстро, привычным движением набирают текст. Поворачиваю экран к ней, чтобы она могла прочесть:

— Что тебе надо?

Мама недовольно хмыкает, закатывая глаза.

— Вежливость включи, София. Я тебе не подружка, а мама.

Она машет рукой перед своим лицом, и тут же меняет тон на деловой, устало вздыхая:

— Ладно, о чем это я... Мне нужно полмиллиона. Переведи.

Мои брови взлетают вверх от ее наглости.

Полмиллиона? Просто так?

Я снова быстро набираю текст, чувствуя, как внутри закипает возмущение, и показываю ей экран:

— Несколько недель назад Глеб дал тебе денег. Ты снова пришла? Совесть есть?

Мама поправляет рукой свою идеальную укладку из коротких каштановых волос. Я вижу, что эту безупречную форму создавали не ее собственные пальцы, а чьи-то умелые руки в дорогом салоне, куда она ходит регулярно. Как и ее сегодняшний макияж: тонкий слой косметики мастерски молодит ее, скрывающий пятый десяток. Она отчаянно пытается стереть время с лица с помощью косметологов и хирургов, на которых спускает огромные суммы — деньги, полученные в результате постоянных вымогательств, под прикрытием «несчастного случая» восьмилетней давности.

— Совесть? — искреннее недоумение в голосе. — Это у твоего мужа нет совести, раз дал мне в этом месяце так мало. В общем, переведи! А Глебу передай, что в конце месяца я зайду за остатком.

Набираю текст, пальцы стучат по экрану чуть быстрее обычного:

— У меня нет такой суммы. Все, что у меня было, я вложила в предстоящий аукцион, — показываю ей телефон, но мама неожиданно хватает меня за плечи. Ее ногти, покрытые красным лаком, впиваются в ткань моей черной футболки. Она нависает надо мной, ее лицо искажается гримасой гнева, и она выкрикивает:

— Эй, дурой не прикидывайся! Глебу напиши, и он переведет.

Опускаю голову, чтобы снова набрать сообщение, объяснить, что это невозможно, но мама начинает трясти меня за плечи.

— София, — тянет она мое имя, растягивая слоги с ядовитой слащавостью, переходящей в угрозу. — Ты должна быть мне благодарна, что у тебя есть все это.

Она резко отстраняется и широким жестом обводит рукой мою мастерскую, указывая на картины, на мольберт, на весь этот мир, который стал для меня и тюрьмой, и убежищем.

— Не надо делать из себя жертву, — бросает холодно. — Тебе это не идет. И не смей говорить, что у твоего мужа какие-то проблемы на работе. Я не поведусь в этом месяце на эти сказки.

Ее глаза бегают по мне, оценивающе и хищно.

— Я не слепая, София. Я видела, что Глеб купил тебе новенькую машину в этом месяце. Видела своими глазами. А лучше бы он дал эти деньги мне, и я бы некоторое время Вас не трогала. Так было бы лучше для всех, согласна? Я же права?

Она ждет ответа, улыбаясь той самой улыбкой, которой когда-то успокаивала меня в детстве, а теперь использует как оружие. Но я молчу. Внутри меня снова поднимается тот самый шторм, готовый разорвать грудь, но снаружи — лишь тишина.

Все верно. Глеб подарил мне новенькую Ауди спорт прямо из салона. Это был его подарок на мой день рождения, который прошел две недели назад. Я не хотела принимать такую дорогую вещь; чувство стыда и совести, которая грызет меня каждый день, прожитый с ним, — а это, между прочим, уже пять лет ада, — заставляло меня отворачиваться от ключей. Но сегодня второй день, как я приехала в свою художественную галерею на этой машине. Я планировала продолжать пользоваться старой, скромной «ласточкой», но Глеб, наблюдая, как я демонстративно обхожу его подарок стороной, просто взял и избавился от моей прежней машины.