Степь - дело тонкое

Интерлюдия

Мне казалось, что нет у меня ни прошлого, ни будущего. Я парила в мутной вязкой жиже непроглядной тьмы и уже начала забывать свою жизнь, утрачивать значение самого понятия времени. Последней, как я думала, полноценной мыслью должны были стать измышления на тему растворения в вечности, но услышала тихое «Ляйсан» с характерным степным акцентом. После этого мое «растворение» замерло, в него ворвались звуки. Слышала мужа, дочерей и Миру, а, самое главное, писк. Он был со мной, по ощущениям, годами.

Но определить по этим показателям время все еще не удавалось, так что и сколько я так провисела – и «растворяясь», и чего-то ожидая – не знаю. В какой-то момент я ощутила движение, хотя куда меня перемещало не понимала.

Резко вдохнула и распахнула глаза. Яркий свет ослепил, тут же сомкнула веки, но липковатые слезы уже полились из глаз. «Пик» существенно участился, попыталась повернуть в сторону ненавистной машины голову и, будто в ответ на это, все тело пронзила резкая боль. Остановила порочный круг «больно-дергаюсь-больно-дергаюсь» Евгения Геннадиевна, которая матерински мне улыбаясь ввела что-то в катетер в моей руке, выключая сознание.

Следующее пробуждение оказалось приятнее: в палате мягкий ненавязчивый свет, кажется, звуковые сигналы аппаратов тоже приглушили; пока я была в отключке, меня явно помыли и, видимо, от души промяли мышцы, но шевелиться все еще было больно, хоть и не так невыносимо. Медленно, стараясь не делать резких движений, повернула голову и наткнулась на горящий взгляд санитарки.

- Ну? Где была? Рассказывай. – Потребовала она, выбив из головы и так еле ползущие мысли.

Пустой голова была не долго. Тут же хлынул поток воспоминаний последних лет от выворачивающего наизнанку «Леся, милая, возвращайся», до последней нашей встречи с Мирой в темноте, где была заперта моя душа.

Хотела спросить где Паша, но из горла вырвался лишь сиплый свист. Санитарка, как ни странно, меня поняла.

- Ночь на дворе. – Отрезала она. – Вот утром будут приемные часы, тогда всех своих и увидишь.

Мы помолчали. Я собиралась с силами, чтобы попросить воды или поесть, Евгения Геннадиевна напряженно что-то обдумывала.

- Слабовата ты пока, три с лихом года жизни пересказывать, так что позже расскажешь. – Определилась, видимо, она. – А пока, давай-ка тебя доктор осмотрит.

Пришел не тот врач, по мнению которого я лишь тратила деньги налогоплательщиков. На этот раз был рослый крупный мужчина, гордый обладатель окладистой бороды и огромных пронзительно-синих глаз.

- Так-так-так, - проговорил доктор, цепко пробегая по мне взглядом, - что тут у нашего уникума, - быстро ощупывая живот, светя фонариком мне в глаза и постукивая молотком в разные точки, - неплохо, Ляйсан Андреевна, очень неплохо. – Наконец, сделал вывод он. – По обследованиям вас еще погоняем, но даже на нынешний успех никто из нас не надеялся. Когда родились помните? А школу какую закончили? А дочку младшую как зовут? Работаете где? – Вопросы сыпались как из банки и мои ответы, кажется, удовлетворили врача.

- Отдыхай, детка. – Пожелала пожилая санитарка, когда доктор закончил, и вышла вслед за ним, еще больше приглушив свет.

Осмотр вымотал меня, так что уснула я практически мгновенно, чтобы проснуться от придушенного всхлипа. Глаза открылись как по команде и оказалось, что это все, на что я способна. Даже руку было не поднять. Я ее чувствовала, просто напрячь мышцы достаточно, чтобы шевельнуться не получалось.

- Мам? – Позвала Алина от двери.

В ответ я сумела только прохрипеть, хоть так подавая признаки жизни. Молодая женщина в ответ снова всхлипнула, шурша одноразовым халатом промчалась через палату и замерла, глядя на меня, будто не решаясь прикоснуться. Я пыталась хотя бы взглядом дать понять, что самое время меня обнять, но, видимо, не достаточно доходчиво: пока Алина мялась в нерешительности, ее оттеснил врач с самым решительным видом.

Меня долго крутили и болезненно поворачивали из стороны в сторону, осматривали и проверяли все, что можно. Алина судорожно дозванивалась до кого-то, а в палату набивалось все больше и больше людей в халатах. Наконец, дочь окончательно вытолкнули в коридор, а меня подняли на ноги, накинули какую-то рубаху, которая болталась на мне как на швабре, и продолжали вертеть, проверяя не затошнит ли меня от смены положения. Правда эта часть продолжалась не долго – скоро уложили обратно в койку и напротив уселся высокий и худой мужчина с темными кудрявыми волосами и внимательными голубыми глазами под разлетом густых бровей.

- Как себя чувствуете, Ляйсан Андреевна? – Улыбнулся тонкими губами он.

- Как сломанная игрушка. – Прокаркала в ответ.

- Голос восстановится, - обещал врач. – Я Артур Павлович, психиатр-нарколог. Что вы помните последнее?

Очень, блин, хороший вопрос. Про Миру и Великую степь рассказывать просто безумие, но вот то, что я слышала своих родных – почему нет?

- Пал Палыч получил приз за самое быстрое чтение в садике. – Выпалила я.

- Вот как. – Склонил на бок голову доктор и долго меня изучал взглядом. – Коллеги, нам есть, что обсудить. – Повернулся, наконец, к другим врачам и поднялся.

За несколько мгновений палата опустела, оставив только бледную Алину, закусившую губу.

- Это правда ты? – Тихо-тихо спросила дочь.

- Правда я. – До чего ж неприятный у меня сейчас голос.

- Мама… - только и выдохнула моя девочка и наконец-то бросилась ко мне, крепко прижалась, сотрясаясь всем телом.

Теперь, когда меня уже помяли и повращали, я могла хоть и с усилием, но шевелиться. Правда, меня хватило только на то, чтобы положить Алине на спину руки.

- Леся, - позвал родной голос с порога.

- Мама! – Громко вопя забежал буквально огромный Пал Палыч, который не стал даже задумываться – залез на койку, подмялся под мой бок, как когда он был совсем малышом, вцепился обеими руками в меня и повернулся ко мне, глядя сияющими глазами.