Стережеи. Тропами кривды и правды

Глава 3. «Монистовый звон»

День тянулся вяло. Леса сменялись полями и топями, а за ними снова вырастала непроглядная, вековая дубрава. Солнце не пекло, скорее противно слепило глаза. Драган стиснул зубы и устало ощерился, вглядываясь в чернеющую впереди дорогу и неуёмно потряхивая плечами. Он ощущал себя голым среди раздолья полей и болот, где не видать ни одного, даже самого крохотного пригорка.

На душе было пакостно. Девка свалилась как снег на голову и, более того, точно во время, когда Драган должен был предстать во всей красе перед черноругским князем. И с каждым часом грёзы гасли, ускользая, как песок меж пальцев. Только выпало ему на долю счастье побывать на княжеском дворе и, может, выслужиться перед князем и боярами, как оно исчезло.

Не сказать, что он как-то зол на Вересею. Как можно винить её за то, что она пыталась спастись от лап нерадивого посадника? Скорее, на Радоша. Нет, он — хороший наставник, здраво рассудил нелёгкое дело. Скорее, на случай. Не бросать же девку на растерзание, да не абы какую, а сестру-стережею.

Решив, что зол просто так, он дёрнул поводья, подгоняя кобылу. Всё оказалось очень не вовремя.

Пыльная дорога сменилась буграми и кочками, и Вересея, не зная, за что ухватиться, дёргано виляла и заваливалась то влево, то вправо. Закипев от злости, Драган рявкнул:

— Да обними меня уже!

И только уколола мысль, что она могла что-то сказать, а, сидя спереди, он не может читать по губам, как над ухом тихо прозвучало: «Я хочу тебя обнимать». Мигом тёплые руки обвили живот, но грудью не прижалась, держась поодаль. Вот как стережеи Храна Темноты отплачивают тем, кто их спас? Усмирив плескавшиеся в груди ругательства, Драган подхлестнул кобылу, поскакав рысью. Нет, зол всё-таки на девчонку.

А Вересея чувствовала его злость, слышала, как шумно втягивался воздух, как стискивались зубы и скрипели поводья в руках.

Руки, рёбра и ноги сводило, словно ей выкручивали кости. Но эта боль и на грош не была сравнима с тем, какие муки терзали душу. Вересея не прижималась к Драгану не потому, что боялась или её воротило от стережея. Она просто старалась скрыть, как вздымается грудь, как дрожит горло, сдавленное рыданиями. Внутри рвало на куски. Всё, что наживала годами, потеряла в один день.

Нет, не потеряла. Сама отдала.

Струсила.

Бросила в ночи и сбежала.

Всё, что было её жизнью, — Опашка, росший в Хране вместе с ней, меч — подарок Рогнеды на вольное стережейство, рубахи, душегреи и понёвы, короба и плетёные кузовки, гребни и бусы, платки и пояса, берестяные грамоты… Да даже резная ложка! Подарил благодарный коробейник на ярмарке. Так хорошо она лежала в руке, так ладно черпала…

Не похлопать больше Опашку по крупу, не огладить берестяные ножны, не надеть бус и поясков. Даже ни одной жалкой монеты не осталось. Небось в ту же ночь мужики растратили накопленные непосильным трудом деньги на шалав и брагу. И не побоялись гнева богов — стережейские грамоты с собой утащили! Первым же делом по приезде в Хран Вересея расскажет всё старшим стережеям, пока не случилась беда.

И грызло осознание, что она как-то Драгану помешала. Встала между ним и чем-то для него значимым. Если бы знала, что Радош так рассудит, то лучше б пропадать ей в хлябях с концами. Так Драган хотел в Черноругу, в родной край, а по итогу везёт слепую девку по неведомым дорогам на чужбине. Тягостно, ой как тягостно.

Змеиным языком дорога раскололась надвое. Остановив кобылу и приосанившись, Драган, не оборачиваясь назад, устало заговорил:

— Мы проехали три брошенных веси у ручья слева, как ты и сказала. Здесь развилка. Куда дальше?

Он ждал, когда стережея покажет рукой. Она натёрла рукавами щёки докрасна и прислушалась. И показала пальцем в деревья слева.

— Да ты издеваешься, — раздражённо прыснул стережей и развернулся, насколько хватало изворотливости. — В чём дело?

— Птицы низко поют.

Драган нахмурился, присматриваясь туда, куда она показывала. И правда, ласточки летали низко, кружа, гоняясь друг за другом и чуть ли не касаясь крыльями травы. К дождю.

Вересея тут же склонилась к Драгану, будто желая заглянуть в глаза.

— Если поедем по правой дороге, то к вечеру окажемся в Стослави, но отдалимся от Мырыни и будем ехать на два-три дня дольше.

— А по левой?

— То через три дня будем в граде. От него до Мырыни рукой подать. Но по пути негде остановиться на ночлег. По этой дороге никто не ездит, веси брошены. Землю давеча затопило.

Драган развернулся обратно, глядя на юрко летающих птиц. Ночевать под открытым небом в дождь — гиблое дело, как ни погляди. Да и сенник всего один, он бы не выдержал ещё одной ночи без сна, и пришлось бы лечь вместе с Вересеей. Но и тратить пару лишних дней не хотелось, денег едва хватало на постоялый двор. Если только…

Негодующе рванув поводья и расправив плечи, он повёл лошадь направо.

— Ещё я с тобой один тюфяк под дождём ни делил. Едем в… Как её? Стославь, верно.

Вересея, вновь обвив стережея, чувствовала, как Драган томно дышал от злости. Робко потянувшись к уху и коснувшись носом прядей, она тихо прошептала: «Я знаю, ты сейчас добрый. Моей вины перед тобой нет».

Драган испуганно дрогнул, услышав эти слова.

Виноватой себя считает, значит. Да и он хорош. Срывается ни за что, ни про что, как пёс плешивый.

Ярость утихла, пристыжённая совестью, но не погасла до конца.

***

Небо сгущалось стремительно, гневно подгоняло духотой и рычащим в спину громом. Не успели стережеи даже въехать в город, как дождь сплошной стеной накрыл их, заставляя скорей отыскать ночлег. Дорогу размывало под копытами, всё почернело и смазалось в серости ливня. Драган спрыгнул с кобылы и повёл её под узду, высматривая среди домов постоялый двор. Сапоги увязали в быстро растущей грязи, кляча запиналась на каждом шагу. Подтянувшись к вожжам, Вересея улеглась, крепче обхватывая коленями мощные кобыльи бока. Ледяными иглами дождь хлестал по спине и затылку.