Стережеи. Тропами кривды и правды

Глава 5. «Монистовый звон»

Пар клубился, схватываясь каплями на еловых лапах. Варево в котелке булькало, густым запахом кружило голову, обнажая притупленный голод.

Перебирая травы, нюхая, пробуя на вкус, Драган раздумывал, чего бы добавить так, чтоб и посытнее было, и хворь прогнать. В хлябях сыро, гнилостно, занедужить легко.

Привыкнуть к тому, что с ним на ночлеге не наставники, а Вересея, удалось не сразу. Когда выдавались до того жуткие морозы, что зуб на зуб не попадал, не раз приходилось делить тюфяк с Радошем или Буеславом, но… С девкой было иначе. Беспокойней, боязней. Случись что, ей и защититься нечем. Да и как защищаться, раз врага увидеть не может?

Потирая переносицу и устало щурясь в ночную чащу, он гонял бестолковые мысли, пока не встретился с чужим взглядом.

Искрящие медовым переливом глаза боязливо и жадно мигали, разглядывая незваных гостей. Тех, у кого билось сердце, у кого кровь теплилась в жилах, у кого горячее дыхание пускало облака пара.

Лесавка глядела на живых.

Тело напряглось, а ладонь мигом нашла рукоять, готовясь вырвать клинок из ножен и отразить удар. Но сизо-белая навья тварь в сгнившей рубахе, с листвой и ветками в чёрных лохмах, даже не думала подходить. Лишь сидела за сосной под кущей малины, вытягивала шею, пускала мутные слюни и, не моргая, всматривалась.

И стоило Драгану на миг оглянуться на Вересею, как с куста, где сидела лесавка, осыпались остатки жухлых листьев. Ушла.

Сглотнув, он судорожно выдохнул, озираясь по сторонам.

Топи дышали, и их дыхание было мёртвым, стылым. И блазнилась в этом незатейливая колыбельная — тихая, скрипучая, как качание люльки. Они пели своим детям — загубленным, утопшим, заблудшим. Обрящим в их объятьях последнее пристанище.

Но болото не забывало и о новых гостях. Оно ухало затхлой водой, шевелилось тенями меж сосен, подкрадывалось корнями. И наблюдало. Каждым гнилым пнём, каждым клоком пушистых мхов, каждым навьим духом.

Драган не слышал его зова, но чувствовал кожей протяжные стоны деревьев, завывания голодных тварей и обманчивое баюканье тёмных вод.

А Вересея возилась у костра, шкрябала ложкой по дну котелка, словно не замечая утробных песен хлябей. Сперва Драгану думалось, что мерещится только ему, но к вечеру первого дня выяснилось, что и стережея всё слышит. Только если он всегда держал меч наготове, то она непонимающе пожимала плечами, садилась на колени и что-то шептала.

Как и сейчас. Придвинув ближе рассыпающийся кусок рыжей коры, Вересея, ничуть не жалея, вычерпала из котелка похлёбку и отползла в сторонку, сгорбившись над угощением.

Вмиг Драгана перекосило. Сначала кровь лешему, теперь это! Дикость. Самовольно рука потянулась к шероховатому знаку Правды на шее. Всё же он упрямо лелеял крохотную надежду, что его защищает Ерсей, нежели глупые заговоры и никчёмный дар.

Но как бы то ни было, а в топях их никто не трогал. Подкрадывался, подглядывал, подслушивал, но не трогал. Не сказать, что это не нагоняло жути, да всяко дышалось легче и спалось чуток крепче.

Когда Вересея уселась обратно, Драган начерпал и ей, оставив на дне котелка от силы ложки три, и оторвал ломоть хлеба. Отвернувшись, чтобы не дразнить себя тем, как охотно она уплетает похлёбку, он начал чертить веткой на земле всякие причудливые узоры, лишь бы снова не встретиться взглядом с каким-нибудь неведомым духом. В Кравении нет хлябей, оттого Драган и не знал, кто ещё водится в гнилой воде. Да и не хотел знать.

Как заметил приглядный, занятный росток меж корней. Листья острые, на кончиках шипов капли дрожали, точно слёзы, лепестки нежные, голубенькие, весеннему небу в цвет. Не распустился ещё, а так уже красив… Наклонившись вперёд, он почти дотянулся до него, как на плечо легла ладонь. Вздрогнув, Драган снова схватился за рукоять, да запоздало почуял, что та рука — тёплая. Вздохнул, обернувшись.

— Не трогай ничего, — предупредила Вересея, потянув его обратно к огню. — Не рви здешних трав. Это кикимора дурман-траву растит. Сорвёшь хоть лепесток — в болотах утопит.

И, сев обратно, понурила голову, когда на ощупь нашла у ног опрокинутую плошку.

— Не ведал, — скрепя сердцем, Драган снял котелок с огня, что тут же зашипел на сырой земле, и подвинул к Вересее. Сегодня он перебьётся хлебом.

— Разве вы не задабриваете навьих духов?

Привалившись на сенник, Драган подложил руки под голову, разглядывая сумеречное васильковое небо.

— Мы их убиваем.

Дрогнув, Вересея чуть не выронила ложку. Заострив плечи и незаметно отодвинувшись, она продолжила молча жевать.

Прошло шесть дней с той ночи, как они галопом ломанулись из Стослави в стольный град, что, узнал Драган позже, звался Гоствицей. Сбившись со счёта, сколько за это время повидал городов и весей, он тревожно замечал, что чем ближе подбирались к Гоствице, тем больше Вересея видела порченных монет.

А в последнем граде их ждали развилка и неминуемый выбор. Либо ехать через города вдоль Ойзы и потерять две седмицы в дороге, либо ехать «Колояровыми хлябями» и потратить одну.

Спорили долго, рьяно — верно, весь постоялый двор на уши подняли. Упираясь хуже горной козы, Вересея визжала только от одних слов о Колояровых хлябях, но сдалась, стоило Драгану заикнуться, что оставит её с одним медным грошом, а сам поедет к великому князю спать на перинах и есть жареных перепёлок.

Теперь-то ясно, чего она так страшилась. Если б знал, то сам упирался до последнего, но ничего не воротишь. В топях уже три дня, осталось почти столько же.

И не заметив, как взгляд сполз с неба на взлохмаченную косу, Драган было открыл рот, но тут же осекся. А что ей сказать? Всю дорогу они почти не разговаривали — не до того было. Вставали с рассветом, а на постой останавливались ещё засветло. Вересея ничего не спрашивала, а самому лезть с расспросами казалось глупо. Да и к чему, коли совместный путь недолог, а после встретиться не суждено? Пусть они и служат одному делу, да из разных миров, таких близких, но таких недосягаемых. Только больнее будет расставаться.