Стережеи. Тропами кривды и правды

Глава 6. «Монистовый звон»

— Спросить чего изволишь, господин стережей? — начал Мирогост, остановившись.

— Отчего в круг детинца постовые дюжинами ходят?

Разглядывая Драгана и пытаясь скрыть улыбку, боярин беззвучно посмеялся.

— Думал, о Денежном указе узнать чего хочешь, а ты так, о пустяках… — и смолчал ненадолго. — Мы давеча заговор подозревали. А мытники завсегда с данью молодняк везут, в дружину малую. А чего у тех на уме — почём знать? Сегодня улыбаются тебе, а завтра глотку перережут, пока спишь, иль яду в твой кубок подольют. Вот и доглядываем. Да и мало ли недругов у великого князя?

Не успел Драган даже кивнуть, как они подошли к высокой каменной домине. Небольшие окна были наглухо закрыты дубовыми ставнями. Тут же Мирогост велел караульным отпереть замки. Ничуть не усомнившись в приказе боярина, мужики ринулись к дверям. У Вересеи, что с каждым часом на княжьем дворе становилась всё тише и незаметнее, меж бровей залегла складка.

Когда путь в Монетный двор открылся, Мирогост отступил, приглашая стережей пройти первыми. Шумно втянув носом воздух, словно собирая решимость в кулак, Вересея зацокала каблуками по каменному полу.

Чуйка её не подвела — внутри веяло прохладой, и стояла мёртвая тишина. Каждый шаг отдавался гулким эхом, уносясь к потолку. И даже шуршание мышей по углам было не слыхать.

— Сегодня работы нет, — словно читая её мысли, сказал Мирогост.

— А ты, боярин, всё-то знаешь? — играючи спросила она и склонила голову набок, ловко спрятав хмурые подозрения под лёгкой улыбкой.

— Не к лицу мне хвастать, да будто всё знаю, — с лёгкой надменностью ответил боярин, невесомо подтолкнув Вересею вперёд. — Пойдём, госпожа стережея, станок покажу.

Скуксившись, Драган отвернулся, не желая глядеть, как Вересея с каждым встречным милуется. А ведь казалось, что стала серьёзнее, при Желане как стойко держалась! Стоило за порог шагнуть, так снова свою девичью дурость напоказ выставляет.

Мотнув головой и потерев глаза, он выбросил бестолковые мысли, в каких была только крепкая ругань, и принялся осматривать широкие столы, пыльные короба и сундуки. И чем дальше Драган зарывался в поиски, тем больше примечал, как на Монетном дворе дочиста убрано. Так, как перед долгим отъездом: кувалды сложены рядком у наковален, руда и бруски бережно убраны в сундуки, а на полу ни стружки от ковки, ни огарков от лучин. И он сам, три весны назад, так прибирался в Хране в светёлке, за день до отъезда с наставниками.

Взгляд зацепился за печь у дальней стены. Вычищенная до белизны и вымазанная побелкой — не найти и следа копоти. Подойдя поближе, Драган не решился отодвинуть заслонку, боясь, что жар ударит в лицо, но провёл пальцами по своду очага. Камень отозвался холодом.

На плечо легла тяжеленная рука, сердце вмиг ухнуло в пятки. Мирогост развернул его, грозно прищурившись:

— Не тем маешься, господин стережей.

Нет, он не вселял в Драгана страх, но было в нём что-то, отчего кровь стыла в жилах. Верно, те, кто не раз видел смерть, пропитываются её обличьем, что уже никогда не высечь.

Сглотнув, стережей кивнул, сбросив с себя ладонь, и торопливо вернулся к сундукам. Достав оттуда бруски, приценился к весу, обдумывая, могли ли из них чеканить монеты. Стукнул друг о друга. Тишина. Вынул другие, снова ударил. Тишина.

Раз за разом меняя бруски, Драган остановился, утёр испарину и оглядел выросшую на столе гору. А меньше их в сундуках не становилось. Всё же это дело больше подходило Вересее и её сёстрам, чем ему.

Мирогост, видно, заскучав, скрестил руки на груди, подпёр плечом стену и уставился на стережея с открытым любопытством. Под его грузным взглядом плечи невольно напряглись.

— Да не страшись ты так, господин стережей. Дело моё такое, — засмеялся боярин.

— Какое? — Драган опёрся руками на стол, глядя в ответ.

Улыбка расползалась по лицу пуще прежнего.

— Вертола, Вертола… — перекатывая каждый звук на языке, Мирогост приблизился и провёл пальцами по столу. — Слыхал малость, когда ещё пешком под стол ходил. Не из их ли ты…

— Нет, — отрезал стережей и бросил последние бруски, что неряшливо покатились по столу. — Не из их. И здесь ничего. Вересея!

— А? — она вышла из-за угла, вытирая тряпкой руки. Да только не знала, что сильнее замарала копотью ладони. — Ты закончил? Я-то тебя дожидаюсь — сама ничего не увидела.

— Может, ещё раз пройдётесь?

— А по что? Ежели бы хоть что-то было, тогда бы увидала.

Пожав плечами, боярин запахнул полушубок и кивнул на выход:

— Ну, теперича в скотницу. Как подходить будем, тебе, Драган, глаза завяжем. Не можно, чтоб кто чужой путь туда ведал.

***

Распогодилось. Тяжёлые тучи, грозившие обрушиться на землю ледяным ливнем, расступились. Лучи весело заиграли на светлых коньках теремов, но теплее не стало — солнце уже не грело, как две седмицы назад. И Драган, с детства не любивший кравенских зим, натянул мурмолку до самых глаз, а Вересея всё выше задирала нос по ветру, предвкушая снег и стужу.

Завидев возницу, лихо въезжающую в детинец, Мирогост свистнул. С остановившейся гнедой двойки валил пар — видать, неслись галопом через всю Гоствицу.

Сидевший в вознице пухлый мужичок с плотным брюхом подслеповато заморгал, снимая с облысевшей макушки высокую шапку:

— Мирогост, ты, что ль?

— Я, что ль? — передразнил боярин. — Огнеслав, давай, слезай, до скотницы пешочком прогуляемся. Хоть жирок растрясёшь.

— Не тебе о моём жирке печься! — кряхтя, Огнеслав тихонько, притаптывая грязь ногой, спустился и заковылял рядом. — Язык у тебя хуже яду гадючьего. Помяни моё слово — ныне язык болтается, а опосля на дыбе болтаться будешь! — и, приметив стережей, запоздало поклонился, бледнея. — Чего стряслось-то? Желана чем-то прогневал?

— Да не пужайся, денежки ты считаешь складно, — Мирогост потрепал его по плечу. — Да птичка одна весть принесла. Кто ведает, может, вслед за счетоводом отправишься.