Стережеи. Тропами кривды и правды

Глава 7. «Монистовый звон»

Смотрясь в приставленное к бревенчатой стене медное блюдо, Драган поправлял каждую складочку на плечах и рукавах. В растянутом отражении переливался огонёк лучины, что играл на медных бусинках пуговиц, зарываясь лучами в кудри. Повезло, что на разбитую девичьим лбом губу ему хватило примочек и мазей и ныне не осталось даже следа.

Радости не было предела! Сам великий князь позвал вечерять! Стережей и грезить о таком не смел: чтоб его, чужака, усадили среди княжеской семьи наравне с ближниками, чтоб стол ломился от яств, чтоб мёд да олуй лился по кружкам…

Не ждал он этого в Аловодье, не ждал. В Черноруге ещё мог выпасть случай, как-никак с наставниками ехал на подмогу к кравенскому князю. Удача благоволила ему, и отказывать ей Драган не намеревался.

Вересея же пристроилась рядом, уложив голову на стол, и скучающе теребила кончик косы. И всё он не мог разуметь, отчего она так поникла, даже обед с ним делить не села.

Придвинувшись ближе, стережей мягко коснулся девичьей спины:

— Чего стряслось? — переливчатый голос огладил вслед за ладонью.

Она тут же завозилась, повела плечами, сбрасывая руку.

— Душно. Натопили, как в бане, не продохнуть.

Тишина колыхнулась.

У Драгана заходили желваки.

— Что не так? — процедил сквозь зубы, чеканя каждое слово.

Ответ не заставил себя ждать: Вересея, как проснувшийся в берлоге медведь, зарычала, резко перекинула ноги через скамью и вскочила:

— Как же с вами, стережеями, тяжко! Всю душу вам вынуть надо, лишь бы до правды докопаться!

И, на ощупь найдя Драгана, склонилась через его плечо, чуя, что он смотрит на её кривое отражение в блюде. Зашептала тихо-тихо, шелестом ветра в верхушках берёз:

— В Гоствице у каждого второго редяк порченный вижу, а в скотнице — ни одного? Нешто я дар Ерсеи растеряла? Так ты бы услышал. А ты слышал?

Драган молча сглотнул, всматриваясь в губы и мрачнея с каждым прочитанным словом.

— На дворе Монетном работы нет один день? Отчего тогда кузня всё равно, что ледышка? А вот почему: закрыта она, и не день, а месяц, иль и того больше! А ежели Монетный двор закрыт, то и Денежный Указ тоже.

— А ежели Денежный Указ закрыт, то и не там мы ищем. Верно? — стережей слегка ощерился от боли; под её пальцами заскрипела ткань. Она хмыкнула.

— Говори тише, здесь полно ушей. Мы не ведаем, кто заговором заправляет. Он мог притаиться здесь.

Напрягшись, Драган обвёл светлицу глазами, словно выискивая цепкие взгляды за расшитыми полотнищами, колыхающимися на стенах. Вмиг доныне тёплая, укромная светёлка стала нагонять жути больше, чем гнилые топи.

— Сдаётся мне, смекнула чего-то.

Вересея близко-близко присела, скользнула руками на грудь. Её дыхание коснулось щеки, и Драган зарделся, в глубине души радуясь, что стережеи Темноты слепы.

— Всё покоя мне не давало, отчего только нам на долю выпало узнать про монеты? Ладно я в повязке кривды не различаю, но сёстры не покрывают очи. И ежели бы хоть одна увидела порченную монету, то вмиг бы поехала в стольный град. Да мы ни одной стережеи так и не повстречали. Верно, тот, кто чеканит погань, ведает, когда стережеи покидают Аловодье. Сёстры сбиваются в ватаги ещё задолго до Карачуна. Путь не близкий, а коли зима застигнет в дороге — в Хран воротятся не все. Метели и вьюги убивают нас хлеще, чем люди. Ежели нам повезло, и заговорщик не ведает, что мы здесь, то, мыслю, постарается поспеть до того, как вернутся Сёстры Юга.

— И сколько нам отмерено?

Вересея помрачнела, чуть понурив голову.

— До снеженя.

Драган тяжело вздохнул. До снеженя. Аловодье, по словам Радоша, едва ли больше Кравении. Коли заговорщик не в Гоствице, то всё княжество и за три месяца не объехать. А ведь ещё надо отвезти Вересею в Мырынь и самому добраться до Черноруги.

Противно укололо под рёбрами. Впервые он, по обычаю собранный и серьёзный, замечтался, а Вересея изгрызала голову думами. Не время блажить грёзами, когда за дверью может стоять предатель.

— Мирогост — воевода и дознаватель. Ведала?

Хмурое девичье лицо разом вытянулось, скривилось в странной кислой улыбке. Никогда прежде не видав Вересею такой, Драган слегка отодвинулся.

— Он мне не сказывал.

И вряд ли собирался. А ведь так охотно миловался и позволял себе больше, чем кто-либо другой! Пущай Вересея, как вошла на вольное стережейство, не хранила целомудрия, без зазрения совести утопая в плотских утехах, но никому, будь то боярский сын иль кмет, не позволяла касаться её у всех на виду.

Мигом вспомнились грубые пальцы, скользящие по коже, переливающееся огнём лицо, по-звериному цепкий взгляд…

Она тряхнула головой, сбрасывая морок, и потянула Драгана за грудки:

— Мирогост о чём-то ведает. Осталось выведать, о чём. Пойдём.

***

Спустились поздно. В гриднице уже во всю лился хохот и стучали ложки. Но стоило половице под ногой Драгана скрипнуть, как десятки глаз впились в стережей стрелами. Вересея, заслышав неожиданное молчание, торопливо коснулась виска — повязка на месте. Переживать не о чем.

Холопка повела их вдоль столов, попутно собирая пустые плошки, усадила в любезно уготованное место — по левую руку Желана, после Мирогоста и тройки других бояр. Сидевшую напротив женщину Драган приметил сразу — причудливая красная кичка, на какие он успел насмотреться по пути в Гоствицу, пестрела среди русых и чернавых мужских голов. Великая княгиня.

Она, усыпанная серебром и золотом от головы до пят, слегка склонила голову набок, словно едва сносила тяжесть одёжи. Тонкие ткани, что обрамляли лицо до самых бровей, придавали ей кротости и благородства. Но, вопреки ожиданиям, княгиня не поприветствовала гостей и даже не удостоила взглядом. Лишь поглядывала, чтоб две девочки, вестимо, княжны, ели и не баловались за столом.

И по светлым тонким косичкам девочек, болтающимися вслед за маленькими головами, Драган без труда разумел, что княгиня — лермянка. Верно, отсюда и столь приметная молчаливость, ведь застать громко смеющуюся или рьяно спорящую дочь моря — то же самое, что застать её нагой. Лермянки славились тихой речью, точно глубокие воды, мягкой поступью, будто мелкие волны, и спокойным нравом, словно затишье в Яроморье.