Стертая жена дракона. Право на имя

Глава 1. Перо для добровольной смерти

— Подпишите здесь, леди Морр.

Перо положили передо мной так бережно, будто это был нож, которым мне предстояло самой перерезать себе горло.

Я смотрела на него несколько секунд, не понимая, почему у ножа нет лезвия.

Потом поняла, что не понимаю вообще ничего.

Не понимаю, где нахожусь. Почему воздух такой холодный, что каждый вдох царапает горло. Почему под пальцами не гладкая поверхность стола переговорной, где ещё час назад — или минуту? — я спорила с судьёй о временной опеке, а чёрный камень, прожиленный серебром, будто застывшая ночная река.

Не понимаю, почему передо мной сидят незнакомые люди в тёмных мантиях.

Почему на моей левой руке — широкий браслет из чёрного металла.

Почему он пульсирует.

И почему мужчина напротив смотрит на меня так, словно уже похоронил и теперь жалеет только о том, что земля оказалась недостаточно тяжёлой.

— Леди Морр, — повторил голос справа. Сухой. Старый. Без раздражения, без сочувствия. Голос человека, который за жизнь произнёс слишком много приговоров и научился не различать лица. — Процедура не требует ваших раздумий. Только подписи.

Я медленно подняла глаза.

Мужчина справа был худым, бледным, с бесцветными волосами, зачёсанными назад. Его мантия казалась не тканью, а продолжением серой кожи. Перед ним лежала узкая пластина — не бумага, нет. Пепельно-чёрная, матовая. По ней ползли строки, выжигаемые изнутри тусклым серебром.

Слова шевелились.

Я моргнула.

Строки всё равно шевелились.

«Галлюцинация, — сухо подумала я. — Либо инсульт. Либо меня всё-таки добили после заседания».

Последнее, что я помнила, — запах дешёвого кофе в коридоре суда. Плач женщины у окна. Детский рюкзак с динозавром, оставленный на лавке. Мой собственный голос, сорванный почти до шёпота:

«Ваша честь, возвращение ребёнка отцу до окончания экспертизы создаёт прямую угрозу…»

А потом — свет фар. Удар. Чьё-то лицо за стеклом. Кровь во рту.

И вот теперь — каменный зал, чужие люди, перо, которое все почему-то ждали, что я возьму.

Я не взяла.

— Что я должна подписать? — спросила я.

Мой голос прозвучал неправильно.

Ниже, мягче. С хриплой усталостью, которой во мне не было. Я дёрнулась, и браслет на руке сжал запястье так резко, что я едва не вскрикнула.

Мужчина напротив не пошевелился.

Он был высоким даже сидя. Широкие плечи, чёрный мундир без единого лишнего украшения, тяжёлая военная осанка. Волосы тёмные, почти чёрные, у виска — серебряная прядь. Лицо красивое, но не тем безопасным образом, от которого влюбляются девочки. Скорее так, как бывает красив обломок скалы над пропастью: смотришь и сразу понимаешь, что падение будет долгим.

Глаза у него были серебряные.

Не серые. Не светлые. Именно серебряные, с тонким холодным блеском, будто внутри них лежал металл.

Он смотрел на меня без ненависти.

И это было хуже.

Ненависть — чувство живое. Горячее. В ней есть связь.

А в его взгляде была уже вынесенная мера наказания.

— Забавляться поздно, Элиса, — сказал он.

Имя ударило в висок.

Элиса.

Не Вера.

Я сжала пальцы на краю стола. Ногти оказались длиннее, чем должны были. Кожа — слишком белой. Тонкой. На безымянном пальце темнел след от кольца, но самого кольца не было.

— Я спросила, что должна подписать, — повторила я, медленнее.

Старик справа слегка наклонил голову. В его глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Добровольное согласие на расторжение брачного договора с домом Морр, — произнёс он. — Добровольный отказ от защиты рода. Добровольный отказ от имущественных притязаний. Добровольный отказ от права проживания в Моррхолле. Добровольный отказ от обращения к родовой памяти. Добровольное признание основания для стирания имени.

Я услышала только одно слово.

Добровольный.

Оно повторялось слишком часто.

Так пишут документы, которые потом невозможно оспорить.

Тело было чужим, мир — невозможным, но привычка включилась быстрее страха. Я автоматически опустила взгляд к пепельной пластине. Строки всё ещё дрожали, но теперь среди чужих завитков начали проступать отдельные понятные слова. Не перевод — скорее смысл, вдавленный прямо в сознание.

«Я, Элиса Морр…»

«без принуждения…»

«в здравом уме…»

«не имею претензий…»

«признаю…»

«отказываюсь…»

«стирание…»

Холод прошёл по позвоночнику.

Это был не развод.

Это была аккуратная юридическая могила.

— Нет, — сказала я.

Старик моргнул.

Один из мужчин у стены тихо втянул воздух. Где-то позади хрустнула ткань.

Серебряные глаза напротив сузились.

— Что вы сказали? — спросил он.

Я подняла голову.

— Я сказала: нет. Я не подпишу документ, в котором шесть раз указано, что я действую добровольно, при том что вокруг меня сидят… — я быстро пересчитала взгляды, оружие, мантии, — минимум девять свидетелей моего давления.

— Давления? — Мужчина напротив произнёс это слово ровно. Даже слишком ровно. — Вы пришли сюда под охраной только потому, что в последний раз попытались разбить зеркало и перерезать себе руку его осколком.

Информация вспыхнула в голове чужим болезненным обрывком.

Зеркало. Крик. Чёрное платье. Женщина в отражении — я и не я. Серые глаза, пепельные волосы, бледное злое лицо. Кровь на ладони. Чей-то голос за дверью: «Пусть хоть умрёт, лишь бы до слушания дожила».

Я медленно вдохнула.

Хорошо.

Значит, прежняя владелица тела была не в лучшем положении. Возможно, ещё хуже, чем я думала.

— Тем более, — сказала я. — Если у женщины зафиксирована попытка самоповреждения, любые документы о добровольном отказе от имущества, статуса и защиты должны быть отложены до освидетельствования её состояния.

Старик уже не скрывал интереса.

— Вы внезапно вспомнили основы договорного права, леди Морр?