Сто Кило Чистой Ци

Глава 1: Пельмени, которые меня доконали

Если бы мне сказали, что я умру в собственной однушке, в флисовой пижаме с оленями, с вилкой в одной руке и пультом в другой, я бы, честно говоря, не удивилась. К тридцати семи годам я уже примерно представляла, чем всё кончится. Просто думала, что у меня в запасе ещё лет сорок этого вот всего.

Меня зовут Тамара Петровна Свиридова. Главный бухгалтер. Сто... неважно сколько килограммов — цифру на весах я не называю даже под пытками, а пытки, поверьте, ещё впереди. Рост — «удобно облокачиваться на людей в метро». Лицо — «приятная женщина», что, как мы все прекрасно понимаем, переводится с вежливого русского как «красавицей не уродилась, зато не дура».

В тот вечер я закрыла квартальный отчёт. Двенадцать часов борьбы с налоговой, тремя поставщиками-кретинами и одним директором, который путал дебет с кредитом так уверенно, будто это было его жизненное кредо. Домой я приползла в девять. Сварила пачку пельменей. Потом, подумав, сварила вторую — потому что жизнь у человека одна, а пельмени, в отличие от молодости и коллагена, всегда можно докупить.

И включила свой сериал.

Китайскую дораму. Из тех, где у всех мужиков волосы лучше, чем у меня были в лучший день, где герои летают по верхушкам бамбука, бьют ладонью — и горы трескаются, а злодеи многозначительно поглаживают жидкие бородки и говорят: «Хе-хе-хе, ты ещё не знаешь, с кем связался, дитя». Я смотрела это запоем уже третий месяц. Не потому что верила во всю эту чушь с внутренней силой и духовными мечами. А потому что там было красиво, несправедливо и понятно. Хорошие — хорошие, плохие — плохие, и если ты достаточно много страдал и тренировался в пещере, то рано или поздно навешаешь обидчику так, что любо-дорого.

В моей жизни всё было ровно наоборот. Страдала я много. Тренировалась — в основном таскать сумки из «Пятёрочки». А навешать директору можно было только в мечтах, между третьим и четвёртым пельменем.

— Ну давай, давай, врежь ему, — бормотала я экрану, болея за тощего красавчика-героя. — Чё ты телишься? У него меч деревянный, а у тебя духовный!

Герой врезал. Злодей улетел в стратосферу. Я довольно хрюкнула, закинула в рот очередной пельмень...

И тут он встал поперёк горла.

Вот клянусь. Я прожила тридцать семь лет, ела пельмени, наверное, тысячу раз, и ни один из них не покушался на мою жизнь. А этот — покусился. Я закашлялась, замахала руками, попыталась вдохнуть — и поняла с какой-то ленивой обречённостью бухгалтера, который видел отчёты пострашнее: «Так. Кажется, это оно. Кажется, меня доконали пельмени».

Последнее, что я видела, — это как красавчик на экране эффектно встаёт на одно колено в луже лунного света.

Последнее, что я подумала: «Хоть бы в следующей жизни — талия».

Зря я это подумала. Вселенная, как выяснилось, обладает чувством юмора. И юмор у неё — мой любимый. Чёрный, как кофе в понедельник.

Очнулась я от того, что кто-то лил мне на лицо воду.

— Барышня! Барышня Мэй! Очнитесь, умоляю! Не дайте старой Чунь умереть от страха раньше срока!

Я открыла глаза. Надо мной нависала девчушка лет шестнадцати в каком-то невероятном балахоне — серое полотно, перетянутое поясом, рукава до пола. Лицо круглое, перепуганное, по щекам текут слёзы, в руках — глиняная плошка, из которой она, собственно, и отчитывалась передо мной водой.

Я хотела сказать: «Девушка, вы кто и почему вы в моей квартире». Но изо рта вышло хриплое:

— Где... я?

— Дома, барышня! В усадьбе Линь! Вы упали в обморок прямо во дворе, как только господин Цзинь прислал сватов! Я говорила, говорила — не надо вам слушать эти ужасы натощак!

Усадьба Линь. Сваты. Господин Цзинь.

Я моргнула. Потом ещё раз. Потолок надо мной был не мой — никаких натяжных глянцевых поверхностей, вместо них тёмные деревянные балки, бумажные фонари, резные ставни. Пахло благовониями, пылью и почему-то жареной лапшой.

«Так, Тамара, — сказала я себе. — Спокойно. Это сон. Это очень подробный сон про твою дораму. Сейчас ты проснёшься, и пельмень всё ещё будет в горле, и придётся вызывать скорую. Это лучший вариант. Держись за него».

Я попыталась сесть. И вот тут начался настоящий ужас.

Потому что тело меня послушалось не сразу. Оно было чужим. Лёгким — то есть лёгким по моим меркам, конечно. Я опустила взгляд и увидела руки. Молодые. Пухлые, мягкие, с короткими пальцами, но молодые — без единого пигментного пятна, без вздувшихся вен, без следов двадцати лет щёлканья по калькулятору. На запястье — нефритовый браслет.

Я провела ладонью по лицу. Щёки. Много щёк. Подбородок — тоже, честно скажем, не один. Нос пуговкой. И — копна густых чёрных волос, заплетённых в косу толщиной с мою бывшую руку.

— Чунь, — сказала я очень осторожно, и чужой высокий голос дрогнул. — Принеси мне... зеркало.

Девочка засуетилась, метнулась куда-то и вернулась с бронзовым диском, начищенным до тусклого блеска.

Из зеркала на меня смотрела девушка. Лет девятнадцати. Круглолицая, румяная, с маленькими тёмными глазами, с двойным подбородком и пухлыми щеками, на которых даже ямочки были пухлыми. Не красавица — это я могла сказать с профессиональной честностью человека, который тридцать семь лет смотрел в зеркало без иллюзий. Но милая. По-настоящему милая, как пельмешка. Как сдобная булочка, которую хочется ущипнуть.

И это была не я.

То есть — это была я. Теперь.

Я сидела и смотрела на чужое молодое толстенькое лицо, и где-то на краю сознания пельмень — мой убийца — праздновал победу. А потом в голове, как файлы на старом компьютере, начали открываться чужие воспоминания.

Линь Мэй. Девятнадцать лет. Старшая дочь мастера Линь Чжуна — того самого, легендарного, «Несокрушимого кулака Линя», величайшего мастера боевых искусств всей провинции Цзянху. Только вот «величайшего» — это было раньше. Полгода назад. До того вечера, когда на большом приёме у наместника молодой господин Цзинь Лун при всех оскорбил семью Линь, отец вспылил, ударил наглеца — а оказалось, что это ловушка. Что чай отца был отравлен особым зельем, что глава рода Золотого Дракона, почтенный старейшина Цзинь Бао-шань, давно мечтал прибрать к рукам тайный канон семьи Линь. И что один удар — по подставному, заранее обездвиженному противнику — превратил легендарного мастера в преступника, поднявшего руку на безоружного старца. А заодно — в калеку.