Стокгольмский белый

Пролог

— Ты слишком осторожна, Далин, — его голос низкий, почти шепот у самого уха. — Фреска требует давления. Нужно чувствовать, как материал поддается тебе. Хочешь, я покажу?

— Я не боюсь давления, Линдберг. Я просто знаю, когда нужно вовремя остановиться, — отвечает она, не оборачиваясь, но он видит, как участилось её дыхание.

Эрик медленно сокращает расстояние, пока между ними не остается лишь тонкая прослойка воздуха, пропитанная запахом сырой штукатурки и его терпкого парфюма. Он не касается её, но Алиса чувствует исходящий от него жар.

— Вовремя остановиться — это значит лишить себя самого интересного, — продолжает он, и его взгляд намеренно скользит по её лопаткам, очерченным тонкой тканью блузки.

Он протягивает руку — его пальцы, загрубевшие от работы с холстом, всё еще хранят следы синего пигмента. Эрик накрывает её ладонь своей прямо на рукоятке реставрационного шпателя. Его рука кажется огромной и властной на фоне её узкой кисти.

— Чувствуешь? — выдыхает он. — Если вести линию так, будто ты боишься разрушить основу, она останется мертвой. Нужно войти в ритм камня. Как в ритм другого человека.

Алиса чувствует, как его большой палец медленно, почти невесомо поглаживает её запястье там, где бьется пульс. Она знает, что ей стоит отстраниться, вернуть общение в русло профессиональной дискуссии, но тело предательски замирает. В пустой гулкой мастерской Королевского института этот момент кажется вырванным из времени.

Она медленно поворачивает голову, и теперь их губы разделяют считанные сантиметры. В его глазах — не просто интерес, а опасное, хищное любопытство художника, который нашел свою идеальную натуру.

— И что же ты хочешь заставить меня почувствовать, Эрик? — тихим, но выверенным тоном спрашивает она, глядя ему прямо в зрачки.

Эрик делает паузу, наслаждаясь тем, как её самообладание начинает давать трещину.

На самом пике этого электрического напряжения, когда Эрик уже готов был сократить последние миллиметры между ними, в конце длинного коридора академии послышался тяжелый, размеренный стук каблуков и скрип открывающейся массивной двери.

Алиса резко отпрянула, едва не уронив инструмент. Эрик убрал руку, но сделал это медленно, словно нехотя разрывая связь, и в его глазах промелькнула дерзкая усмешка — он видел, как сильно она смущена.

В дверях появилась фигура профессора Лунда — старого реставратора с пронзительным взглядом, который, казалось, видел людей насквозь, как старые холсты под рентгеном.

— Далин, Линдберг... — его голос прозвучал сухо и эхом отозвался от высоких сводов. — Я не знал, что масштабная масляная живопись теперь требует консультаций в отделе фресок. Линдберг, ваши холсты в четвертом зале выглядят так, будто их бросили на произвол судьбы. Или вы решили сменить масло на известь?

Эрик небрежно прислонился к колонне, засунув руки в карманы рабочих брюк, и бросил на Алису короткий, обжигающий взгляд:

— Изучаю основы, профессор. Оказывается, у Далин есть чему поучиться в плане... техники.

Алиса быстро отвернулась к стене, делая вид, что крайне увлечена смешиванием пигмента, хотя её щеки горели, а руки все еще помнили тепло его ладони.

— Ступайте к себе, Эрик, — отрезал Лунд. — А вы, Алиса, не задерживайтесь. Свет уже уходит, а при искусственном вы только испортите тон.

Когда шаги Эрика затихли в коридоре, в мастерской воцарилась тяжелая тишина. Алиса понимала, что завтра им снова придется встретиться, и теперь взгляды в коридорах академии станут еще более невыносимыми.