Стопроцентная секретарша

- 4 -

В четыре часа утра по московскому времени, когда за окном светало, а в деревнях начинали прочищать горло петухи, Света открыла глаза и поняла, что она – настоящая дура. Ночь была отвратительной. Света проваливалась в сон, но выскальзывала оттуда, словно сон не желал ее видеть по какой–то причине. Света накапала успокоительного и снова попыталась заснуть, но сон ехидно выставил перед собой брата – дрему, который ласково забрал Свету в свои объятия, чтобы пробудить ее еще более разбитой, чем если бы она вовсе не спала.

В четыре часа утра по московскому времени Света поняла, откуда росли ноги у бессонницы и мандража. Во всем был виноват Зимин. Ну и сама Света, которая родилась слепой на оба глаза и глухой на оба уха.

Света встала, налила себе чай, вынула из холодильника холодный минтай и принялась вяло его жевать. А чем еще заниматься в четыре утра, когда осознание собственной тупости падает, как снег на голову в погожий июльский денек? Света могла бы позвонить Зимину и радостно завопить в трубку, что она согласна идти купаться и загорать, но она не была сумасшедшей, чтобы додуматься будить человека свершившимся прозрением. Поговорить–то можно и утром на трезвую голову.

Зимин часто прикасался к ней, отвешивал комплименты, звал пить с собой чай, приносил сладкое, не вопил за косяки, спаивал вином в кабинете. Если на Свете была блузка, расстегнутая больше необходимого, разговаривал Зимин не с ней, а с пуговицами на блузке. Если Света по рассеянности приносила не такой кофе, Зимин морщился и тихонько наливал себе нужный. Зимин возил ее до дома, Зимин звал ее обедать в кафе. Зимин, Зимин, Зимин... И конечно, Света, воспитанная таким образом, что на женатых смотреть было табу, знаки внимания принимала за черты характеры и обычную вежливость. А если бы Зимин не сказал Свете, что разводится, сколько еще столетий она бы ходила в солнцезащитных очках? Света и ее отвратительно учившаяся в школе интуиция считали, что очень–очень много.

И Зимин тоже был хорош. Не мог прямо сказать!

Света отогнала от себя огрызнувшуюся на такой поворот событий мысль, которая ехидно заметила, что нормальный человек сперва думал о последствиях, а уже потом вставал на одно колено перед подчиненной и пел ей оды любви. Зимин был правильным руководителем. Зимин думал о том, как они будут вместе работать, если Света откажет, а потому напролом не пер. Света же была правильной секретаршей и правильно выполняла все свои секретарские обязанности, забывая на работе, что они с Зиминым были людьми разнополыми. Кодекс стопроцентных секретарш так оглашал первую заповедь: 'Не смотри на начальство, как на обычного человека. И да пребудет с тобой благодать рабочая'. Возможно, кодекс стопроцентных шефов имел похожую заповедь. Это, наверно, специально было задумано, чтобы Света и Зимин топтались по кругу, как куры у рассыпанных зерен.

Чай остыл, копируя температуры рыбы, которую Света не стала греть. За окном пробуждался город. Зимин, наверно, тоже пробуждался.

Света никогда так тщательно и так растерянно не собиралась на работу. От страха болел живот, а от предвкушения поджимались пальцы на ногах. Света перекрасила ногти, простояла в созидании прически около часа перед зеркалом, выбрав в итоге самый простой вариант с заколкой. Хотелось малодушно отсидеться дома либо сразу телепортироваться на работу непременно в кабинет Зимина, который после вчерашнего отказа имел полное право быть злым и небритым. Свете была рада видеть любого шефа.

Каблуки достали Свету почти так же сильно, как картошка – Марка Уотни в книге 'Марсианин'. Мозоли стали непроходящим явлением. Света думала, что мало сексуальности в заклеенных пластырем очаровательных женских ножках, которые по хорошему нужно было бы заботливо отмачивать в теплой воде, а не заставлять снова влезать на эшафот.

Но Света велела себе шагать и выглядеть красивой девушкой.

Зимин улетел в Грецию с дочерью.

Света села на стул, глядя на руководителя отдела снабжения, который стал на две недели временно исполняющим обязанности шефа.

– А что еще он сказал? – спросила Света.

– Что собирается отдохнуть? – предположил Виталий Кротов, который ну совсем не был Зиминым с его харизмой. – Принесешь кофе? – нагло потянуло дорвавшееся до трона существо.

– Нет, – злобно ответила Света, стаскивая каблуки под столом. – Я кофе приношу только Роману Сергеевичу.

– Так он в Греции!

– Значит, на две недели я освобождена от подношения кофе.

– Эх, Света–Света. А я так надеялся, – трагично протянул Кротов и ушел в свой отдел.

Света осталась одна в кабинете. Кресло Зимина, пустое и одинокое, собирало пыль на кожаную обивку.

***

Вениамин ее не жалел. Света жалела себя сама; она ела мороженое и грустно смотрела 'Хатико', ассоциируя себя вовсе не с людьми в этой картине.

Зимин впервые взял отпуск за то время, что Света у него работала. Да еще и на две недели.

Света одиноко шастала по кабинету. Страшно не хватало привычного игриво–саркастичного 'Озерова, а Озерова!'. В голове пробегали воспоминания о прошлых неудавшихся отношениях. Света только улыбалась своей глупости, когда сравнивала прежних недопарней и Зимина. Зимин с самого начало стал чем–то средним между начальником и своим парнем, кладущим шоколадные конфеты ей на клавиатуру. Они могли выполнять все требования профессиональной этики, но при этом беззлобно издеваться друг над другом. А вообще Зимин разве позволял кому–то еще бурчать ему в спину или трогать галстук, выливать кофе на документы или отвешивать папкой по руке, когда он аккуратно выкладывал под нос собеседнику тельце покойного комара?

Света лидировала в номинации 'Идиотка года'. Отличная номинация. Света всегда знала, что в конкурсах красоты ей не выиграть, но вот нашлось что–то, где она стала первой.

Кротов редко появлялся: только чтобы забрать отчеты, которые Света складировала на стол Зимина.