Страх в ее глазах

Страх в ее глазах

И тут … он понял, почему она при любой попытке, что-то у неё спросить или завести разговор на отвлечённые темы сразу выпускает колючки, начинает язвить и рассказывать ему, какая он жалкая и ничтожная личность. Причиной был … страх, даже не страх, а давно поселившийся, где-то в далёком уголке сознания животный ужас.

Он всегда чувствовал её, и даже теперь, по прошествии многих лет, когда эмоции выгорели дотла, он всё равно ясно ощущал её — будто она была рядом.

Страх … а вдруг он окажется прав? И та скорлупа, всегда окружавшая её живую душу, спасая маленький уютный мирок от жестокого влияния окружающего мира, даст трещину? И ей станет больно. Очень больно.

Он не понимал, почему она с ним так. Ведь он по-прежнему тот самый Андрей, которого она, по её словам, когда-то очень сильно любила.

В каждый свой приезд в этот город, где она жила, он мог бы, наверное, остаться с ней и просто жить. С ней было бы действительно хорошо просто жить. Утром вставать и идти на какую-нибудь скучную работу, а вечером возвращаться к ней и детям.

Почему-то ему казалось, что она нарожала бы ему кучу бестолковых девчонок, над которыми бы тряслась, как наседка над цыплятами, стараясь прикрыть их своими крыльями от всех жизненных бед и невзгод.

Он представлял себе, каким бы было утро с этой женщиной:

— Мой дорогой, — говорила бы она ему.

— Май дарлинг, — отвечал бы он ей.

И оба, поставив галочки в дневном плане напротив пункта «Сказать пару ласковых слов супругу», расходились бы по своим делам.

Раз в два - три года выезжать на пару недель с детьми на море. Со временем завести дачу, посадить огород, по выходным жарить шашлыки с друзьями, греясь на сибирском солнышке. И снова возвращаться в городские серые будни.

Да, это было бы действительно хорошо, но его всегда останавливала её странная, почти пугающая безэмоциональность, словно печать молчания, лежащая на губах. В его сознании она неизменно ассоциировалась с крупным плоским голышом на берегу моря — обкатанным вековыми волнами до зеркального блеска, холодным и гладким на ощупь. Она была точно такой же: попробуй, ухвати, чтобы поднять — пальцы соскальзывают, не за что зацепиться. А если и удастся поднять, то нести неудобно: тяжёлый, неухватистый, он непременно выскользнет из рук в самый неподходящий момент.

Сейчас, спустя много лет, она оставалась одной из двух женщин, что изредка являлись ему во сне. И что бы ни происходило в этих снах — будь то разговор, встреча или попытка объясниться, — финал всегда был один: он сидел в одних плавках на том самом обкатанном камне у моря и, щурясь от низкого солнца, смотрел вдаль. На дрожащие золотые дорожки на воде. На алый шар, медленно уходящий за горизонт. На то, как вечерняя прохлада сменяет дневной зной — и как тает последняя полоска света на небосклоне.

Они познакомились ещё в юности, во времена СССР, работая в разных студенческих стройотрядах в небольшом районном центре. Как-то быстро сойдясь, подолгу гуляли вечерами, болтая о том, о сём. Часто эти прогулки затягивались далеко за полночь. Эта девушка ещё тогда стала для него загадкой. Она разительно отличалась от всех, с кем он встречался раньше. С ней было удивительно комфортно просто идти рядом и молчать — и она, в свою очередь, не требовала от него каких-то слов.

Но он всё же, незаметно для себя, рассказал ей обо всех событиях, произошедших с ним в его пока ещё короткой жизни, и, как любой юноша в подобной ситуации, где-то сильно их приукрасил. Она слушала его и никогда не останавливала, когда он, распаляясь, принимался особо завираться. А улыбалась своей загадочной улыбкой, молча шла рядом, изредка покачивая головой.

Ей, в её тоже пока ещё короткой жизни, пришлось пережить очень сильную душевную драму. Она сама ему о ней не рассказывала. Но в его голову вдруг в какой-то момент неизвестно откуда пришло понимание, что это могли быть за события и к каким последствиям они привели. И он, повинуясь душевному порыву, открыто спросил её об этом. Она, смутившись, подтвердила его догадку и всё честно рассказала.

После этого, насколько он сейчас помнил, они больше никогда не касались этой темы, словно вынеся эту историю за скобки своих дальнейших отношений. Тогда он списывал её некую отстранённость на последствия тех недавних событий и надеялся, что время когда-нибудь их излечит. Может быть, внутри неё в какие-то моменты бушевали сильные штормы и бури, но за скорлупу, окружившую её маленькое «я», это никак не прорывалось и совершенно не отражалось на её поведении.

Даже признание в любви вместе с фотографией он получил месяца через три после того, как они, после окончания стройотряда, разъехались по своим городам. В письме была фраза: «На обороте фотографии — те слова, которые ты так от меня ждал…» И действительно, там было написано: «Любимому Андрею».

Он несколько раз порывался съездить к ней, но ему постоянно мешали какие-то совершенно глупые мелочи: то преподаватель неожиданно назначит на субботу сдачу какого-то зачёта, то драка в общежитии, после которой с таким лицом лучше было бы вообще не показываться на людях.

А по прошествии полугода он спросил себя: «Ну, хорошо. Вот приеду я к ней — и что скажу? Может быть, у неё уже кто-то есть?» — «Да, точно есть, — ответил он тогда сам себе. — Не может быть, чтобы возле такой девушки не нашелся новый поклонник, а то и не один». И постарался просто выкинуть её из головы.