Странная барышня

17.

Импровизированный митинг, который мачеха устроила прямо на крыльце своего дома, сильно озадачил челядь. Виданное ли дело, чтобы барыня сама отдала часть своих хозяйских полномочий в руки той, с кем ещё утром разговаривать запрещалось.

- Теперь ты сама, раз напросилась! - пренебрежительно выплюнула мне Мэри и скрылась в доме, кутаясь в свою роскошную соболиную шубу.

Я оглядела народ. Все молча стоят и пялятся на меня, как бараны на новые ворота. Хотела обратиться с пламенной речью, посулив блага и процветание, но поняла, что это бесполезно. Не привыкли пока забитые крестьяне к хорошему обращению и могут мою мягкость принять за слабость. Потом начнут расслабляться, плевать на мои распоряжения. И чтобы привести их в чувство, придётся закручивать гайки. Послабление для затюканных слуг, конечно, будут, но вводить их надо постепенно, давая освоиться крестьянскому классу. Сразу хорошо иногда бывает плохо.

- Макар! - рявкнула я.

- Ась?

- Хренась! Я тебе что сказала сделать? Почему сани до сих пор не запряжены? Хочешь сам в хомут вместо лошади залезть? Я тебе устрою такое!

Конюха как ветром сдуло. Я же продолжила профилактическую лекцию.

- А остальные чего? На меня не налюбовались? Ещё все успеете и не по разу! Если забыли свои обязанности, то подходите к Стешке, она вмиг работу придумает!

Раскланявшись, народ быстро рассосался. Я же через полчаса выехала из ворот усадьбы в сторону деревни.

Дед Прохор был дома и колол дрова. Несмотря на свой преклонный возраст, махал топором так, что казалось, вместе с поленом разрубит и пень, на котором оно стоит. Вот силушка богатырская. Сразу видно, что всю жизнь в тяжёлом труде провёл, а не за компьютером.

- Здравствуй, дедушка! - тепло улыбнулась я. - Бог в помощь!

- И ты здрав будь, Лизавета Васильевна, - положив топор в снег, поклонился он. - Печаль какая? Али к Кривуше надобно?

- Разговор серьёзный. Пойдём-ка в избу.

В ней от предложенного угощения отказалась и сразу приступила к делу.

- Ты для Марии Артамоновны с людей подати собираешь?

- Есть такое, - вздохнул он. - Словно тать по дворам шастаю. На душе тяжко от ентой работёнки. Токмо куда деваться? Всё равно нести надоть… А ежели заместо меня хитрован какой встанет и себе за пазуху утаивать будет? Не! Я хоть по-божески с людями.

- А записи какие-нибудь ведёшь? С какого двора сколько взял?

- Без ентого никак. У меня даже книжонка есть.

- Превосходно. Вот она-то мне и нужна. И ещё хочу узнать, как всё происходит. Например, как рассчитываете количество отдаваемого зерна и сколько это равняется, если пересчитать на мясо или рыбу. Расскажи, пожалуйста.

Прохор долго и сбивчиво объяснял, часто меняя тему и вплетая в рассказ какие-то деревенские истории про того или иного селянина. С грехом пополам, но общую суть уловила.

- А кто подсчитывает, сколько народу в той или иной избе живёт? - задала я следующий вопрос.

- Я, кто ж ещё. Остальные токмо лбом пеньки считать умеют.

- И как у тебя так получается, что за несколько лет цифры не менялись? Никто не умирает и не рождается?

- Енто, - замялся дед, и его глаза забегали, как у проворовавшегося продавца, которого поймали за руку. - То тадысь эко как… Однако кто его знает…

- Не юли! - хлопнула я ладонью по столу. - Быстро рассказывай!

- Грех мой, Лизавета Васильевна, - нехотя признался он. - Мэри Артамоновна как хозяйкой стала, так подати за землю увеличила не по-божески. И тут, в аккурат с ентим, детишек понарожалось много. Пруть и пруть из баб, будто мёдом им тутась намазано.

С младенцев тоже плату брать надо, а они не помощники в хозяйстве. Только рты разевают, да хлеба просют. Один с них убыток, пока в силу не войдут. Буду трясти и за них ещё, так некоторые хозяева по миру пойдуть. И без ентого стонут люди от такого оброка. Ещё чуток и побежит народец к другим господам. Вот и оставляю всё по-прежнему. Виноватый…

- Очень сильно налог подняла?

- Страсть, как сильно!

- Понятно…

Я посидела и немного подумала, усваивая новую информацию. Не очень хорошо всё выходит. Изначально я рассчитывала полностью понять систему и оптимизировать её, беря арендную плату не чем попало, а только выгодными продуктами. Но сейчас вижу, что всё менять придётся во вред своему кошельку.

- Вот что, Прохор, - сказала, подавив небольшую внутреннюю жабу. - Я должна посчитать всех живущих на наших землях. Ты поедешь со мной…

- Извиняйте, Лизавета Васильевна, - решительно встал он и поклонился. - То без меня. Потом не смогу людям в глаза смотреть, последний кусок хлеба у них забрав. Хоть кляните, хоть порите: никак не могу!

- Сядь, не перебивай и дослушай меня до конца! Платить будешь по-старому и даже чуть меньше. После пересчёта специально сокращу количество людей, но не сильно, чтобы не вызывать у мачехи подозрений. Летом заново вас всех пересчитаю и опять недосчитаюсь десяток-другой. Проверять меня никто не будет, поэтому немного ваше бремя облегчу.

- Как жешь это так, матушка?! - округлил от удивления глаза Прохор.

- А вот так. Но если ляпнешь хоть одной живой душе, то я твою бороду лично на тележное колесо намотаю и лошадку галопом пущу.

- Ох, и добрая вы, Лизавета Васильевна… Детишек, стал быть, пожалели!

- Не только их.

- Благодарствую, - прослезился старик. - В церкви буду, свечку во здравие ваше поставлю. Токмо зачем народец пересчитывать, раз счёт неправильный?

- Зато правильный вопрос. Завтра ты заезжаешь за мной в усадьбу, но мы не по домам поедем, а в город. Тайно! Я не была в нём с момента смерти отца и даже примерно не представляю, что там творится. Нужно оценить обстановку.

- Непременно буду! - опять вскочил он и начал кланяться. - Вот ведь радость-то какая на нашу голову свалилася!

Приехав обратно домой, сразу же прошла в свой кабинет и стала сверять записи Прохора с тем, что принимала Глафира. Но до конца каракули деда даже разбирать не стала, через десяток страниц выявив нестыковку. Мои лёгкие подозрения подтвердились: Глафира нагло воровала, записывая в тетрадь “Крестьянские подати” меньше, чем отстёгивали крестьяне.