Странник на земле богов

Вторая глава

Сознание возвращалось ко мне отрывочное, как будто бы намеренно изрезанное кем-то на произвольные по форме разноцветные плохо состыкованные с собою лоскуты, где забытьё перемежалось с явью, а память и беспамятность в хаотичной беспорядочности чередовались с калейдоскопической очерёдностью, если таковую можно применить к сознанию. И чем больше оказывались промежутки чужой для меня яви, тем сильнее начинала болеть моя голова и подступать давно не испытываемая тошнота, какая бывает при травмах от падения. Дошло было уже до того, что от опоясывающей голову боли, я перестал различать и тот немногий жидкий свет, каким не баловала эта громадная Земля, превосходящая в четыре раза мою израненную альма-матер. Потеря зрения на два глаза совсем не входила в мои планы. Спасало положение, что моя временная слепота была неосознанная. И для самого себя, я как-то сумел понять, что просто снаружи наступила ночь, а я нахожусь всё ещё в том же доме на полу, где и отключился какое-то время назад. Мои ладони рук и пальцы чувствовали неисправимый холод камня. Тишина была звенящей. Но этот звон давил на уши, что хотелось уже какого-то живого звука. Пусть даже водяной капли, что падала бы на пол с каменного потолка. Самые простые обыденные вещи начали обретать свою ценность с того момента, когда им неоткуда было появиться. А память настойчиво вызывала и вызывала их из каких-то своих потаённых глубин. Я думал о той неизбывной тьме, что скрывала от меня спартанское убранство дома. «Должны же быть, – я обращался мысленно к самому себе, – здесь хотя бы какие-то лунные отблески, чтобы хоть что-то разобрать. А то как, не ровен час, сунешься куда-то сослепу и опрокинешь на себя тут какой-нибудь медный котелок с варевом (я невольно втянул пресный воздух жилья), а что: было бы не плохо, чего-нибудь и похлебать на правах гостя), или, чего доброго, заденешь ещё подвешенный от воров на ниточке меч, и – всё, сделаешь нечаянно большую вавку, что её потом и год не залечишь. Одной зелёнки тут будет мало, одной зелёнкой будет уже не обойтись. А моя походная аптечка на такие приключения и не рассчитана, хотя, кое-что в ней имеется и посильнее привычного аспирина». Чтобы несколько приободрить себя, я проверил её на ощупь и с удовлетворением убедился, что она никуда не делась и её никто у меня не прибрал к рукам. Честно, оказывается, присуща не только людям.

– Можно жить! – полушёпотом сказал я; отчего мой тихий голос распался на множественное неотражённое эхо.

И тут, я как-то смог осознать, сделав предположение, что в комнате я могу быть давно и не один, и что невидимые существа явно смотрели на меня, как на заключённого в клетку зверя. Им было любопытно услышать мою речь и, как только они её услышали, то захотели стать мною, растащив мою плоть до клокочущей пустоты. У меня не было желания прекратить своё существование. Я готов был отчаянно побороться за место под солнцем. Последним пристанищем, в моих планах, никак не могла быть эта постройка неизвестного мне века. А меня как будто понуждали произнести ещё и ещё что-то, для того чтобы понять и перенять, сделать своим, незнакомый им человеческий язык. Было чувство, что некая внешняя воля настойчиво пыталась проникнуть в моё сознание, изменить его и подчинить, как и тело полностью. И в ответ, я, не придумав ничего лучшего, как стал по памяти читать стихи Роберта Бёрнса. Он был моим любимым поэтом. А то, что любимо и может нас спасти в безвыходной ситуации, что и произошло. Прежнего гулкого эха уже не было. Мой голос звучал одиноко, как и следовало было звучать ему у находящегося в отчаянии человека.