Странники. Пламя и Магия

1.3

Открывая дверь в кладовую, где на многочисленных полках хранились готовые снадобья да мази, не переносившие сухости и высоких температур, Марисоль вспоминала день знакомства с Бертом.

Она, десятилетняя девчонка, ревела навзрыд, сидя под дождём на мокрой лавочке в парке. Одежда противно липла к спине, склеившиеся, потемневшие от воды волосы лезли в глаза, а она рыдала. Рыдала над несправедливостью судьбы.

Шедший мимо молодой человек остановился. Пару мгновений рассматривал девчушку. Потом небрежно махнул рукой на противоположный конец скамейки и сел.

Она бы и не заметила, если бы сверху вдруг не перестало лить, а воздух вокруг не стал неожиданно теплым и ласковым. Совсем не по-осеннему. Она подняла голову, недоуменно огляделась. Небо по-прежнему вместе с ней оплакивало потерю: почти под ногами журчал ручей, по многочисленным лужам расходились бесконечные круги, над головой шелестела потревоженная каплями желтая уже листва, дождь дробился о ненадежные крыши пустых торговых рядов. Но Марисоль больше не мокла. Более того — лавочка тоже была суха.

— Горный хрусталь… — негромко произнес незнакомец, задумчиво рассматривая девочку. — Симпатичные сережки.

Марисоль растерянно коснулась ушей. Она их сама сплела. Хотела бабушке показать. Не случилось.

Девочка, зажмурившись, громко втянула носом воздух и мотнула головой, отчего маленькие ловцы снов из синего бисера в ее ушах задорно качнулись, блеснули вплетенные в них крошки горного хрусталя.

Но юная ведьма об этом не знала. Ей снова стало нестерпимо больно, горько и обидно. Глаза защипало.

Она никогда не плакала при ком-то. Тем более при посторонних. Жалость ей ни к чему. И вообще, они все равно не поймут!

Увы, дыхание никак не желало выравниваться.

— Бертран, — вдруг представился парень. — Можно Берт.

Девочка, снова невольно всхлипнув, подозрительно покосилась на непрошеного соседа. Бабушка всегда советовала быть осторожной с незнакомцами. Но бабушки рядом больше не было. А маленькой ведьме в тот день было слишком плохо, для того чтобы быть хотя бы чуточку рассудительной. Да и паренёк казался совсем молоденьким, едва ли студентом. И идти с ним она никуда не собиралась. А от разговора ведь ничего не случится?

Это позже Марисоль узнала, что Странники внешне меняются намного медленнее простых смертных.

— Марисоль, — зачем-то поддержала она.

— Морская или Солнечная? — тут же прицепился новый знакомый. — Ты как предпочитаешь?

Обычно она предпочитала, чтобы её не донимали подобными глупостями. Но в тот момент нужно было хоть на что-то отвлечься.

— От настроения зависит, — буркнула, забираясь с ногами на лавку и подтягивая мокрые коленки к самому подбородку.

Тогда, пятнадцать лет назад, в её имени явно преобладала вода.

Но парень решил иначе.

Улыбнулся.

— Не против, если я буду звать тебя Соль?

Она молча пожала плечами.

— У тебя сейчас глаза синие-синие, уверен, это из-за сережек.

Девочка совсем по-взрослому скептически хмыкнула и поджала губы. Из-за слез это. А он, как и все мальчишки, говорит глупости.

— Сама горный хрусталь добавила, или кто-то подсказал? — не унимался теперь уже вроде и не незнакомец.

— Сама.

Он удовлетворенно кивнул:

— Всегда себя слушай, — помолчал, внимательно ее рассматривая, а потом уверенно выдал: — У тебя сильный дар.

Соль зло усмехнулась. Сильный. А бабушку спасти не сумела. Буркнула:

— Толку-то?

Она не собиралась этого говорить. Само вырвалось.

А он как будто понял. Покачал головой и очень серьезно произнес:

— Не всё в жизни можно исправить, предотвратить или изменить, даже при помощи магии.

— Бабушка тоже так говорила, — вздохнула девочка, с грустью глядя на покрытые рябью лужи. — Теперь я в интернате. А там про волшебство даже заикаться нельзя, могут в психушку упечь. Или еще куда… Дураки.

— Людям сложно принять то, что они не в силах понять или хотя бы прочувствовать.

— Дураки, — упрямо повторила девочка.

— Возможно, — не стал спорить Берт. — Поделишься?

Маленькая ведьма передернула плечами:

— Я не ябеда.

— А я и не прошу ябедничать, — мягко улыбнулся молодой волшебник. — Только тебе плохо. А когда ведьме плохо, это может быть опасно для окружающих.

Соль, подобравшись, подозрительно прищурилась и, тщетно пряча испуг, спросила:

— Ты обо мне расскажешь?

— Останешься в таком состоянии — и рассказывать не придется, — и серьезно покачал головой: — Но я тоже не ябеда. Так что у тебя случилось?

— Бабушка умерла, у меня никого нет больше, вот. Теперь в интернате, а там… — она тогда сама не заметила, как рассказала ему все-все.

И то, как забирали ее игрушки, как порвали бабушкину фотографию, как пришлось подраться с девчонкой из соседней комнаты… Как познакомилась с Германом, у которого, кажется, появились родители.

— Его, наверное, скоро заберут… — вздохнула она, не зная чего в ее сердце больше: радости за приятеля, у которого наконец появится настоящая семья, или досады, что скоро снова лишится человека, к которому успела привязаться.

В интернате она молчала. Молчала о волшебстве. Молчала о тревогах. Молчала об отношении товарищей по несчастью, которые таковыми так и не стали. Не жаловалась воспитателям.

А когда очередной задира сломал ногу, неудачно упав с турника, после того как толкнул девочку в лужу, к Марисоль намертво прилипло прозвище «ведьма».

Девочка усмехнулась. Совсем по-взрослому. Знали бы они, насколько были правы.

Нет, там, безусловно, было и хорошее. Много.

Но в тот момент она об этом не думала.

В тот момент ей было нестерпимо горько и одиноко.

И она рассказывала. Слова лились сами, прерываясь лишь всхлипами — дыхание оказалось напрочь сбито рыданиями. Наверное, она никогда в жизни ни до, ни после не говорила столько, как в тот день…

Пока изливала дущу, слезы высохли, боль улеглась.