Странники. Пламя и Магия

2.3

Бравые ребята доволокли её «бессознательноую» тушку до угла здания.

За их спинами стеной выстроилось оцепление. И торжественный эскорт в виде благоговейно гудящей толпы остался позади.

А стражники пошлепали дальше.

Путешественница скривилась-таки. Надо же, сколько ради завалящей ведьмы служивых запрягли.

И внутренне сжалась, не зная, чего ожидать от суровых стражей. Какой приказ они получили? Уж не избавиться ли по дороге по-тихому от так не вовремя помилованной неведьмы? Хотя в таком случае разумней было бы дождаться, пока волнение поуляжется, и организовать несчастный случай. Открытое убийство суеверный люд может и не понять. Вряд ли власть имущим нужны лишние волнения.

Эти мысли несколько успокоили.

Но пункт назначения по-прежнему оставался неизвестен.

Скрывшись с глаз сиятельных особ и простого люда, один из молодцев, не мудрствуя лукаво и, видимо, не боясь испачкаться, закинул неудавшуюся жертву костра на плечо, как мешок картошки.

Подпаленные, грязные волосы частью прилипли к спине, другая же часть тяжёлых, мокрых, спутанных прядей спадала и нещадно тянула голову. Волосы, кстати, красивые: светлее, чем были у Марисоль в родном мире, с чуть заметным рыжеватым оттенком. Ведьма с трудом сдержала едкий смешок. И здесь рыжих недолюбливают?

Наглая мужская лапа легла пониже спины. Бесстыже сжала ягодицу.

Хозяин конечности, невозмутимо шагая сквозь текущую по мостовой воду, хохотнул:

— А она ничего, есть за что подержаться! Не успела отощать, кажись, недолго с ней Стражи Веры развлекались. Вот бы нам…

— Сдурел? — не дослушав, оборвал его другой, хриплый, будто простуженный голос. — Она ж полудохлая. И небом милованная.

— Она милованная, а мы мокнем, — не сдавался тот, что нес ведьму.

Третий буркнул что-то вопросительно-недоверчивое.

Дальше шла вполне понятная в любом мире нецензурщина с явным уклоном в определённую сторону. Та самая, после которой у Марисоль неизменно возникало брезгливое желание поскорее смыть с себя сальные взгляды и пошлые намеки. А также укоротить господам языки и другие органы, которыми они, судя по всему, предпочитали думать.

Благо, предприимчивые товарищи поддержки не встретили.

— Смотри, кабы тебя самого потом инквизиторы на дыбе не натянули… — отозвался ещё один голос, хозяин которого оставался вне поля зрения женщины.

А ведьма поняла, что инквизиции здесь боятся как того самого огня.

И запоздало задалась логичным вопросом: почему она понимает местных? Язык явно был другой, но воспринимался как давно знакомый и понятный. Магия? Дар Берта, которым он поделился тогда вместе с кровью? Влияние перехода? Ответа у неё не было.

— У тебя, Аш, вечно язык вперёд головы. Не научишься думать, чего-нить как пить дать лишишься. Хорошо, если языка только.

Женщине стало любопытно, как бы они вели себя, будь она в сознании. Было ли дело в страхе перед Стражами Веры? Сомневалась она, что в этом мире с уважением относятся к женщинам. Хотя выводы делать было рано: экземпляры, подобные Ашу, водятся во всех мирах. Даже самых цивилизованных.

Дальше шли молча. Под аккомпанемент дождя.

Мужчины шли, а Соль безвольно висела, стараясь не думать о том, как саднят и мёрзнут босые ноги, как холодно в тонкой, насквозь промокшей, облепившей тело рубахе и как болезненной пульсацией отдаются ссадины на её несчастном теле при каждом соприкосновении с доспехом стражника.

Волосы значительно перекрывали обзор. Правда, позволяли кое-как осмотреться, не рискуя быть замеченной. Хотя и смотреть-то пока было не на что. Разве что на широкую спину воина, утекающую от площади широкую мостовую, посреди которой шествовал их маленький отряд, да узкие проулки, убегающие в серую дождевую мглу между каменными да бревенчатыми домами.

В один из таких проулков, не встретив по дороге ни души, ее и приволокли.

В полной мере оправдывая сравнение с мешком картошки, всё так же неучтиво сбросили на груженную соломой телегу.

Марисоль, не открывая глаз, болезненно застонала.

— Кажись, очухивается… — заметил Аш.

Его более разумный спутник промолчал.

— Велено домой свезти, — приказал третий кому-то.

Дождь медленно, нехотя переставал.

— Дык куда везти-то? — недоуменно уточнил скрипучий старческий голос.

— К Южным воротам. Там сам найдешь.

— А…

— Приказ его светлости, — припечатал тот же голос.

После чего, судя по топоту, воины удалились.

Марисоль чутко прислушивалась, гадая, стоит ли подавать признаки жизни.

Несколько мгновений царила тишина. Потом старец, пробормотав что-то себе под нос, прошлепал к телеге.

Взглянул поверх низкого деревянного борта на неожиданный груз. Вздохнул.

— Его светлости? — задумчиво повторил, поглаживая короткую седую бородку. — Так это тебя, девонька, нынче Небеса помиловали? — обернулся, крикнул: — Вардо, вертаемся. К Южному проезду идём.

Из-под навеса, приткнутого к каменной стене дома, показалась коротко стриженная огненно-рыжая голова. Поморщившись, когда на конопатый нос упала последняя крупная капля, подросток прищурил яркие голубые глаза, рассматривая лежащее на телеге тело. Выдал звонко:

— Это же она! — и, прихватив из-под навеса свёрток, вприпрыжку прошлепал по лужам. — Сольге Белошвейка! Красивая… — присвистнул, как показалось ведьме, с завистью. И едва слышно, с неприкрытой ненавистью: — Даже после застенков. Неужто у этих рука не поднялась?

Подросток был нескладный. Длинный, тощий. В коротких сапожках, штанах и накинутом на плотную холщовую рубаху кожухе. Довершала образ молодцеватого парнишки этакая средневековая помесь кепки с беретом.

Вардо лихо запрыгнул на телегу. И, встряхнув свёрток, оказавшийся длинным плащом, неожиданно бережно накрыл им замерзшую самозванку.

— Так-то оно так, — старик взял поводья, глянул сочувственно через плечо, — токмо выкарабкается ли…

— Тш… — предостерегающе прошипел рыжий, украдкой кивая за спину старика. — Сандр. Принесла ж нелёгкая.