Странники. Пламя и Магия

2.5

Выныривая время от времени из тревожного забытья, Соль чувствовала, как остановилось ее средневековое такси. Обрывками слышала окрики, охи, разговоры…

Кто-то, бережно завернув ее во всё тот же плащ, легко поднял ведьму на руки. Куда-то понес. Сквозь сон чудились ей серые глаза, поблескивающие из тени капюшона, сильные мужские руки, крепко державшие ее под спину и колени.

Дар окутывал исцеляющим коконом. В него вплеталось что-то еще, незнакомое, ласковое…

Вокруг кто-то суетился, бегал, охал. Кажется, кто-то помог ей переодеться…

Но происходящее безжалостно смазывалось болезненной дремотой. Потом все и вовсе стихло.

Соль провалилась в небытие, темный сон без сновидений.

Когда ведьма открыла глаза, за окном сгущались сумерки. Окно было небольшое, заполненное тонкими полупрозрачными пластинами, которые скреплялись между собой темными полосками. Металл и слюда? Женщина прищурилась, пытаясь со своего ложа разглядеть материал.

Она лежала на жесткой лавке в какой-то убогонькой деревянной избенке.

А может, и не такой уж убогонькой, если судить по слюдяным окнам. Кроме того, ложе располагалось возле большой, сложенной из какого-то камня, печи, топившейся явно не по-черному.

Хотя комнатка и казалась ей, гостье из развитого другого мира, крошечной — этакий отгороженный чуланчик, — но в ней было небольшое окошко. И окошко это было забрано светлыми шторками, серыми от скопившейся пыли, этот же седой налет покрывал искусную вышивку. Под окном — сундук, скрытый ворохом ткани, лент и ниток. Венчала эту кучу круглая подушечка, из которой торчали иголки и булавки, грубоватые, без ушка, но вполне узнаваемые. В противоположном углу, едва ли в паре шагов от лежанки, на подобии столика — шайка, глиняный кувшин и ковш. Грубые доски пола частично скрывал половик, как и положено, полосатый, явно сотканный из остатков разной пряжи.

Ведьма же в чистой сухой рубахе лежала под шерстяным одеялом. Она еще немного повалялась, бездумно уставившись в темный потолок. Потом рискнула пошевелиться. Тихонько застонала. Стон не то что натуральный вышел, а даже настоящий вполне: шкурку попортила-таки. Саднила обожженная кожа. Соль чувствовала каждый сустав, особенно, по ощущениям, досталось спине: набитый соломой тюфяк, на котором путешественница лежала, ситуацию не спасал. Попытавшись опереться на руку, она обнаружила, что локоть, по меньшей мере, ушиблен.

Зажмурившись и замерев, ведьма со свистом выдохнула сквозь сжатые зубы. С трудом сдержала ругательства.

Магия, конечно, восстановиться поможет, но когда Соль сможет к ней обратиться?

— Ах, ты ж, до чего девчонку довели! — раздалось сбоку характерное старушечье причитание.

Гадать ведьма не стала — осторожно открыла глаза: в дверной проем заглянула щупленькая махонькая старушка в беленьком платочке. Еще мгновение назад она суетилась в соседней комнате.

— Потерпи, золотко, — мягко улыбнулась незнакомка и вновь исчезла из поля зрения неудавшейся жертвы правосудия. — Где-то тут у тебя травки были… Вот… Сейчас заварим, остудим… — бормотала бабулька, высыпая из матерчатого мешочка какую-то сушеную траву в глиняную чашку, от которой густо поднимался пар. — Сейчас… Столетушка быстро тебя на ноги поставит… Как ты?

Соль честно призналась, не сдержав ухмылки:

— Паршиво.

— Знобит? — снова появилась в дверях старушка.

Улыбка из добродушной трансформировалась в обеспокоенную.

— Знобит, — согласилась ведьма, снова заваливаясь на спину.

Бабулька прошаркала в комнату, положила сухонькую ладонь на лоб женщины.

— Да у тебя жар, милая! — всплеснула руками. — Не сожгли, так заморозили. Совсем, окаянные, Небес не боятся! Ох, солнышко, досталось тебе…

— А вы..? — ведьма смущенно умолкла, не зная, как вопрос задать.

Но старушка поняла. Улыбнулась:

— Баба Веда я, — нахмурилась. — Не помнишь?

Соль покачала головой:

— Ничего не помню, бабушка. А дом этот чей?

— Твоя это избушка, солнышко, — баба Веда ласково погладила ее по голове, вздохнула: — Может, и к лучшему, — и, поднявшись, заторопилась в соседнюю комнату.

Вернулась быстро — с глубокой глиняной чашкой, в которой плескался золотисто-зеленый отвар и плавали темные кусочки листиков. Запах, впрочем, был приятный, пряно-травный с медовыми нотками.

А вот на вкус оказался таким терпким и горьким, что ведьма закашлялась.

— Пей. Разом, — строго велела старушка. — Тебя эти изверги притащили да на телегу бросили. Благо, сегодня Мар возле площади дежурил, довез да в избу занес. Ну, а я как услышала — к тебе… Вот умница, все выпила. Теперь лежи, не шевелись. Не бередь раны. Побегаешь еще, успеешь. Эти-то…

Соль скривилась. Слышала она шуточки «этих-то». Ничего нового. Мир другой, а мерзость та же. Темное мужичье. Бабье — то обычно просто злющее. А эти еще и пошлые. Даром, что служивые.

Впрочем, её другое интересовало:

— Баба Веда, а меня домой тоже Мар занес?

Старушка, хмурясь, покачала головой. Досадливо махнула рукой.

— Я пока доплелась, они с Вардо уж печь растопили да воды согрели. Старик Мар, говорит, и не признал тебя поначалу.

Ведьма кивнула. Улыбнувшись, молча коснулась лежащей на одеяле узловатой старческой руки.

Не за чем старушку расстраивать. Надо будет, сама узнает.

Баба Веда пробыла у постели ведьмы до глубокой ночи. Еще раз напоила тем же вяжущим отваром. Смазала чем-то ожоги. Размяла одеревеневшие мышцы. И лишь когда жар спал, а ноющая боль во всем теле утихла, и Соль смогла уснуть, сердобольная старушка тихонько вышла из дома.