Странники во времени. Последняя песнь

10. Бельчонок

… Уже совсем стемнело, когда Оливер вернулся в свои «апартаменты». Усталость, навалившуюся на него, нельзя было сравнить с той, что он испытывал ежедневно после тяжёлой физической работы, когда, завалившись на своё жалкое ложе, засыпал без задних ног. Сейчас Оливер чувствовал себя изнурённым, выкачанным, выжатым словно драная ветошь, предназначенная для мытья полов.

Мысли, роящиеся в его голове, гнали прочь сон, так ему необходимый. Лёжа на прелой соломе, завернувшись в плащ, подаренный Старицей и пытаясь унять колотивший его озноб, Оливер медленно прокручивал в памяти ленту сегодняшних событий. Разве мог он предположить, что день, начавшийся, как и все предшествующие ему, так странно и неожиданно разрешится?

Зов о помощи, заставивший Оливера, презрев строгий запрет, опрометью броситься в дом, был тем самым звеном, что соединяло обыденное с мистическим. Значит, он умел читать мысли!

Все в доме — даже пара прислужников и батрачка Мирта (хотя порой в тёмных глубоко посаженных глазах этой невысокой не слишком опрятно одетой девушки мелькало нечто похожее на жалость к молчаливому замкнутому невольнику) — относились к нему с презрением, наверное, большим, чем положено на долю простого раба. Только потому, что его считали эльфом. Сегодня, исцеляя госпожу, лишь подтвердило правильность их предположений.

«Что ж, пускай! – Оливер нахмурился. – Я — эльф. Наверное, я бежал из плена… Может, меня выследили, поймали и подвергли наказанию, которое не мог вынести ни один человек… А я вот выжил! Правда потерял память… – он вздохнул и погладил отдавшееся далёкой тупой болью левое плечо. – А может так и лучше? Забыть обо всём, что было, плыть дальше по течению?»

В груди Оливера защемило. К горлу подкатил ком, но глаза его остались сухими.

«Я потерял себя, – сказал себе мысленно Оливер, глядя на кусочек усыпанного звёздами неба, видневшегося сквозь прореху в крыше прямо над ним. – Люди плачут, скорбя об утере близких. Но у меня нет слёз, чтобы скорбеть по себе…»

Сквозь тишину позднего вечера из трактира доносились звуки дудок, скрипки и барабана, громкое пение, крики, хохот: в «Гоблинах» снова собралась людная весёлая кампания, жаждущая выпивки и развлечений…

«Я обязательно вспомню! Я должен! Глаза мои не утратили зоркость, слух — чуткость, разум — остроту. Моё теперешнее положение — лишь веха на пути, по которому мне суждено пройти.»

Оливер разгрёб солому у самой стены и, чуть сдвинув гнилую доску, достал из маленького тайника, что устроил, когда только поселился у Михара Сафрона, потёртый кожаный мешочек и, вытряхнув на ладонь маленькое колечко, залюбовался им, тускло поблёскивающем в бледном лунном свете, проникшем в дверной проём.

«Эта малая вещица таит в себе великую силу», – вспомнились ему слова Старицы, сказанные ею на прощание.

«Кольцо… Оно ведь тоже из тóй жизни», – подумал Оливер, и, зажав мешочек с кольцом в руке, прикрыл глаза.

***

… Он пари́л в вышине, вольный словно птица. И было ему так радостно и легко. И так хотелось петь — как дышать. И лёгок он был как облачко, несомое ветром. Свет наполнял всё его существо, и вокруг не было ничего кроме света…

Пространство перед Оливером лопнуло, словно по нему вдруг полоснули ножом. Невидимый поток подхватил его, закружив, увлек в раскрывшиеся врата — навстречу неведомому. Но не было в нём страха.

Синева бескрайнего океана, тихий шёпот солёных волн, накатывающих на сверкающий под солнцем пологий берег… Необъятные стволы деревьев диковинного леса, чарующее пение диковинных птиц и нежный аромат прекрасных цветов, и шёпот высоких трав… И воздушные очертания прекрасных белоснежных дворцов, вознёсших ввысь тонкие шпили… О как прекрасен был мир, открывшийся его взору! И этот мир принимал его, встречая, как друга после долгой разлуки.

Кто-то находился рядом с ним. Он оглянулся — и увидел их. Полупрозрачные как туман, похожие на белые тени высокие стройные фигуры в длинных свободных одеждах, окружённые едва заметным серебристым свечением. Как странно! Он ощущал связь с ними.

Затаив дыхание, Оливер в изумлении глядел на женщину, выступившую ему навстречу: она была прекрасна! Тонкий серебряный венец венчал её высокое чело, длинные белые как лунный свет волосы волной ниспадали на спину и плечи.

Женщина улыбнувшись и, раскрыв объятия, произнесла что-то на певучем наречии. И Оливеру было понятно каждое слово — словно он когда-то уже слышал этот язык.

Сердце Оливера заколотилось: он узнал её, ту самую, что приходила к нему в видениях. Что говорила с ним, пела ему. Ту, что была так недостижимо далека… и так близка!

– Мама… – Оливер двинулся к ней, протянув руки… О, с каким же трудом давался ему каждый шаг! – Мама!

Звук его голоса утонул в клубах тумана, сгустившегося вокруг. Она прокричала ему что-то, блеснули ясные голубые глаза… Оливер не услышал ни звука. Прекрасный образ истаял за плотной белесой завесой.

Пространство снова развезлось. Тьма, проникнув сквозь рваный разрыв, словно ядовитый газ, растворила свет, обратив в крохотные, быстро истаявшие клочки.

Кромешный мрак объял всё вокруг. Исчезли верх и низ, ширь и даль. И он — словно искра в бескрайнем космосе…

Темнота, осязаемая, густая и вязкая как дёготь сжималась вокруг него, стремясь высосать до капли, обратить в часть себя. Оторопь пробрала всё его существо. Грудь сдавило: будто кто-то невидимый, но могущественный медленно сжимал его грудь в гигантских тисках.
Пытаясь вырваться из липких смертных объятий, Оливер заметался в ужасе, попытался закричать, но немота сковала его связки…

***

… Оливер проснулся рывком, в холодном поту, трясясь от озноба. Ужас, сковывающий его, отхлынул, осталось лишь странное ощущение утраты чего-то очень важного, находившегося по ту сторону эфемерной грани, разделяющей сон и явь. В руке он всё ещё сжимал замшевый мешочек с кольцом, и его посетила смутная догадка, что между этой крохотной вещицей и его видением существует связь.

Он одел «амулет» на шею и наморщил лоб, пытаясь вспомнить, что ему привиделось, но попытка оказалась тщетной. Его память будто стёрли, пройдясь по ней мокрой тряпицей.

И вдруг он услышал плач. Тихие, сдавленные всхлипывания. Cловно брошенный щенок скулил.

Оливер приподнялся на локте: плач стих. Похоже, ночной гость, полностью занятый своими горестями, только теперь обратил внимание на кучу тряпья, «ожившую» в дальнем углу сарая и приобретшую форму человеческой фигуры.

Видящий в темноте как кот, Оливер разглядел его: маленький щуплый рыжеволосый мальчишка в просторной рубашке и коротких штанах, скукожившийся в своём углу.