Странный дом

1. Дружелюбный дом

– У вас нет детей и других домашних животных? – спросила Альбина.

– Только блохи, – брякнула я и тут же прикусила язык. Вечно пытаюсь шутить, когда не надо и с кем не надо! – Нет, никого нет. Я одна.

Юная рыжеволосая риэлторша подошла к окну и отдернула штору.

– Очень хороший вид для первого этажа, - сказала она. – На дерево.

Я внимательно осмотрела чахлую голую березку и кивнула.

– Симпатичное дерево. Буду любоваться.

– Уже почки появились! – с гордостью заявила Альбина, и я испугалась, что за почки потребуется дополнительная оплата. – Отличный дом.

Я что-то хмыкнула соглашательное. Связь между почками и достоинствами дома ускользала от меня, и вообще я боялась показывать излишнюю заинтересованность, так как денег было совсем в обрез. А квартиру я уже всё равно решила снять, даже и без почек.

– Соседи дружные, – продолжала рекламную речь риэлтор. – Хозяйка вообще супер. Топят зимой так, что окна нараспашку. Только иногда что-то шепчет.

– Что? В каком смысле «шепчет»?

– С трубами что-то. Дому уже сто пятьдесят лет.

– Разве трубы не меняли во время ремонта?

– Всё меняли, всё новое, – риэлторша тут же изменила показания. – Так что, будете снимать?

Я кивнула. Отступать некуда, позади, как говорится, Москва. А впереди – новая жизнь. Так уж я решила.

– Вот и отлично, ты мне сразу понравилась. Ты по типажу подходишь, впишешься в коллектив. Ты не холерик?

– Нет! – бешено замотала я головой. – Я вообще ничем не болею, только простыла немного, но это давно было.

Я ужасно испугалась, что мне откажут из-за остаточного кашля после давнишней простуды, и даже не сразу сообразила, что «холерик» - это не больной холерой.

– Ну и хорошо. У нас тут все спокойные, никто по потолку не бегает. Тогда я сейчас Ирину Петровну позову и подпишем договор. Кажется, она с Морфеем гуляет.

Альбина вышла, а я осталась одна в квартире-студии, в которой собиралась провести ближайший год. Или хотя бы месяц. Или ночь. Долгосрочные планы для меня сейчас – непозволительная роскошь. Найти бы на сегодня крышу над головой, а дальше посмотрим.

«Я одна». Как это грустно звучит! Одна, одна, одна...

Ну да ладно. Одна так одна. Главное, что я есть! Один – это намного лучше, чем ноль. Глубокая мысль. Обязательно запишу её в свой блокнот гениальных мыслей – когда, наконец, заведу его.

Я осмотрела комнату. Чуть не половину её занимала огромная кровать – и куда мне столько? Буду, наверное, кувыркаться. Туда-сюда. Долгими весенними вечерами. Зато так называемая «кухня» была микроскопической и состояла из мойки и мини-холодильника. На холодильнике стояла микроволновка, на микроволновке - чайник, а над мойкой висел шкафчик для посуды. Вот и вся кухня – считай, что её нет.

А я ведь люблю готовить. С Сашей у нас была огромная кухня, я пекла пироги и имбирные пряники по выходным. А он готовил свои фирменные маринады и запекал то курицу с черносливом, то индейку с апельсинами. Из куриной попы торчала половинка лимона и пучок розмарина, смотрелось это, конечно, высокохудожественно. Приходилось потом звать друзей, чтобы доесть всё это кулинарное великолепие.

Ну что ж, придется забыть и про пироги, и про курицу с лимоном в попе. И про Сашу. Хотя еще неделю назад я была уверена, что мы состаримся вместе и умрем в один день. Желательно лет в сто, после восхождения на какую-нибудь гималайскую вершину.

Ничего, буду привыкать к готовой еде, разогретой в микроволновке. И к одиночеству. Человек ко всему привыкает. Я слышала, что в лондонских ночлежках в девятнадцатом веке не было кроватей, только развешанные веревки. И люди спали, повиснув на этих веревках! Какого это вообще – спать на веревке? Я и на кровати порой не могу заснуть по полночи. С особой подушкой, набитой гречневой шелухой, непроницаемыми шторами и дорогим десятикилограммовым одеялом. Неженка.

Я зашла в ванную. Она тоже была крошечная: унитаз, узкая раковина и душевой отсек, поместься в котором можно было лишь стоя навытяжку. Зато над раковиной висело непомерно большое зеркало, в котором я увидела девушку с серо-голубыми глазами и длинными каштановыми волосами. Эту особу можно было бы назвать симпатичной, не будь она тощая, как швабра, притулившаяся неподалеку. Кожа у девушки в зеркале была светлая, почти прозрачная, а губы маленькие, но пухлые, красивого темно-розового оттенка. Из выреза футболки торчали острые ключицы, а на подбородке темнела ямочка, которая бесит с детства, но мужчинам почему-то нравится. Под глазом прилипла выпавшая ресничка. Я скинула её, подмигнув отражению. Оно ответило взаимностью.

И чего эта риэлторша так долго не возвращается? И с каким таким «морфеем» гуляет загадочная Ирина Петровна? Может, это означает, что она спит? Я представила, как рыжеволосая веснушчатая Альбина пытается разбудить хозяйку дома, которая дремлет, облокотившись на дорогую красивую веревку. Ведь у хозяйки целого дома всё должно быть дорогое и красивое, не правда ли?

В этот момент дверь отворилась, и в студию зашли Альбина и пожилая женщина. Впрочем, можно даже сказать – просто женщина. Она была высокая, в меру упитанная, в джинсах и вязаном кардигане, с крашенными в тёмный, коротко стриженными волосами. За женщиной вальяжно вышагивал одетый в красную вязаную кофточку и красную же вязаную шапочку на резиночке огромный черно-белый кот. Хозяйка вела его на поводке, но поводок был такой длинный, что кот вполне мог и не заходить, но всё же нехотя забрёл, всем своим видом показывая, что он тут случайно и ненадолго.