Странствие

Глава первая

     Голосковичи, гордо называемые селом, стояли на реке Стыр и принадлежали к Львовскому воеводству с тысяча девятьсот девятнадцатого года. Помнится, в двадцатом году Красная Армия несколько раз пыталась захватить его, но тщетно. Город выстоял и, согласно Рижскому мирному договору, остался за Польшей. Анджей помнил те времена: голодные, рваные, серые, точно солдаты что с одной, что с другой стороны. Страшными Анджей их никогда не называл: слово было слишком расхожее и теперь мало ценилось. Казалось, его произносят, чтобы отделаться от дальнейших расспросов. Кто-то не хотел вспоминать, кто-то не считал это нужным, а кто-то просто боялся. И Анджей был из последних. После революции, после войны он оставил Варшаву, понимая, что уже не сможет там жить, не сможет спокойно смотреть в глаза многим знакомым. Или просто будет видеть призраков на каждой улице. Сначала Лович хотел вернуться домой, в маленькую краковскую деревеньку, и быть пастырем там, но княгиня Анна Вишнивецкая его от этого отговорила. «Ты там совсем зачахнешь, я тебя знаю, — сказала она строго. — Поезжай в Львов, там и места новые, и люди, там тебе будет зачем жить». Анджей и поехал. Там он повстречал отца Блажея, постепенно укреплявшегося в одном из городских приходов, и спустя некоторое время получил указание отправиться вместе с польскими семьями в некие Голосковичи, чтобы там наставлять католическую паству. Конечно, отец Блажей надеялся, что Ловичу удастся выжить оттуда униатов, он даже упомянул это при прощании, но Анджей его слова пропустил мимо ушей: не в его правилах было проповедовать тем, кто в этом не нуждался.

      Кроме всего прочего, в новом приходе у него имелось достаточно дел, которые не терпели отлагательств. Желающих поехать вместе с ним как-то и не нашлось, так, служка из бывших крестьян, которого Анджей через несколько лет с благословением отпустил обратно. Он занимался церковью, помогал пастве с её нуждами, давал советы войту и просто жил в своё удовольствие, не вмешиваясь в дела тех, кто не был ему так или иначе близок. После двух разгромных войн Анджей верил, что ничего подобного уже не повторится, и искренне надеялся, что двадцать лет покоя — это только начало чего-то нового, лучшего. Но увы, тревога, витавшая в воздухе, как оказалось, ещё с весны, давала понять, что люди не меняются, и ничто не способно их удержать от желания убивать и завоёвывать.

      Но в делах и заботах такие мысли быстро исчезали. Анджей и рад был от них прятаться: так он чувствовал, что хоть над чем-то властен, так он не поддавался всеобщему волнению и страху. Он боялся, что может напугать этим паству, а это могло привести к новым бедам, чего Анджей совершенно не хотел. Он решил покуда не думать ни о чём и смиренно исполнять свой долг, просто ждать, будет что-то или нет. Беспокоиться раньше времени не стоило: это всё равно что заранее готовиться к Судному дню. Лович помнил одного русского царя, Ивана, тот, кажется, верил, что убивая и мучая, чистит землю, чтобы достойно вверить её Богу в предстоящий Армагеддон. Однако оный так и не настал, и кровь так или иначе оказалась пролита зазря. Анджей всегда вспоминал эту историю, когда начинал заранее думать о подобных вещах, и тут же оставлял это, понимая, что сейчас есть дела поважнее. И день бежал за днём, время текло быстро: Анджей и не заметил, как прошла неделя с того момента, как он получил тревожные вести. Это о многом говорило, и слова отца Блажея всё больше походили на слова старика, привычного ворчать.

      Да только Лович почти намеренно забывал, что это слова старика, который много видел и знал.

***

      В селе всё шло своим чередом. Начиналась пора урожая, приближался светлый праздник Успения и Вознесения Божьей Матери. Анджей осторожно стирал пыль с деревянной статуи Мадонны, рассматривал со всех сторон, думая, не надо ли её где подкрасить или покрыть лаком: ведь она была королевой торжества, ей селяне несли первые плоды своего урожая. «Будешь Ты нарядная, будешь радовать людей своим видом в этот непростой час», — думал про себя Лович. Не далее, как утром он вспомнил о словах отца Блажея, вспомнил встревоженную, пусть и сдерживающую себя пани Зелинскую, и вновь забеспокоился. Даже отвлечься на дела получилось не сразу, и Анджей по-настоящему испугался. А вдруг ксёндз Вуйцик прав? Кто же тогда защитит Польшу?

      Анджей запретил себе думать об этом и вновь принялся приводить в порядок Мадонну. Так прошло с четверть часа или около того: Лович заметил, что стрелка часов показывала без пяти двенадцать, а спустя некоторое время мимо костёла прошли войт со старшими сыновьями и прочие мужчины: они возвращались с поля на обед.

      Вдруг калитка у костёла заскрипела, отворилась, по дорожке прошелестели шаги.

      — Пан Лович, добрый день, у вас есть время? — Беата стояла на пороге и смущённо улыбалась — они уже не раз перекидывались парой слов, и Анджей во время личных бесед настоятельно просил звать его по имени или фамилии: Беата всё-таки была из привычного ему общества, и Ловичу хотелось говорить с ней хотя бы на одном языке. — Если я вас отвлекаю, я потом приду.

      — Я вас слушаю, пани Беата, добрый день. — Анджей обернулся, поднялся. — Чем я могу вам помочь?

      — Я… Я даже не знаю, с чего начать, святой отец. — Зелинская всё же обратилась к нему более привычно, покраснела ещё больше, скромно присела на край скамьи. — Вы ведь поймёте всё, что я скажу?

      — Конечно. Как же иначе? — Лович подошёл к ней, опустился рядом.

      — Тут такой вопрос, что… — Беата вздохнула. — Я почти не хожу в костёл, мы с мужем не слишком праведные люди с этой точки зрения. А здесь жизнь иная, и… Я бы хотела исповедаться. Последний раз я это делала очень и очень давно, и теперь мне нужно это вновь.

      — Хорошо, я приму вашу исповедь. — В голосе Анджея не прозвучало и тени укора. — Но могу я задать вам один вопрос?