Странствие

Глава пятая

В их католическом приходе — Анджей знал наверняка — было всего одиннадцать мужчин, которых могли призвать. У отца Онисима Стодоли, настоятеля униатской церкви, набралось бы с десяток, да только Лович не сомневался — не пойдут. Когда в двадцать втором году поляки пришли в Голосковичи, местные приняли их терпеливо и даже по-доброму, но вот польским властям подчиняться не захотели. Помнится, и Стодоля Ловичу поначалу руки не подавал, но как понял, что ляшский ксёндз зла не мает, то смягчился. Друзьями они, конечно, не заделались, но посидеть да поговорить, когда выдавалась минутка, могли.

      Распрей между людьми толком и не было, но власти украинцы оказывали любое возможное сопротивление. Анджей мог их понять и никогда не осуждал — он помнил, сколько зла учинили польские наместники в Сечи в своё время. Вот он и не сдавал незадачливое подполье — «Просвет», хотя не раз видел встречи тех, кто там состоял, читал листовки. Однажды отец Стодоля спросил Анджея, почему тот так поступает.

      — Это не моя тайна, — коротко ответил ему Лович тогда. — И не мне быть её хранителем.

      — Так ведь вы всё видели. Какая же это теперь тайна? — усмехнулся в бороду пан Онисим, хотя в глубоком его голосе слышалось волнение.

      — Быть может, лукавый ослепил меня, и всё то было лишь мороком? Не пристало мне, уважаемому ксёндзу, клеветать на честных людей, чтобы выслужиться, — произнёс Анджей с улыбкой, а затем добавил уже более серьёзно: — Я не стукач, пан Стодоля, и не люблю лезть в чужие дела.

      — Дай вам Бог, — только и сказал тот.

      И вот теперь Анджей вновь лицом к лицу встретился с этим выбором. Если раньше он и не думал об этом толком — Лович любил Польшу, но всегда разделял страну и её правителей — то теперь надо было поразмышлять на славу. Анджей хорошо знал, что у его несчастной родины каждый солдат на счету. Тогда, быть может, ему стоило пойти на поклон к отцу Стодоле и поговорить с ним, упросить его воздействовать на прихожан? Лович печально улыбнулся собственным мыслям — нет, это бы выглядело очень и очень некрасиво. В своё время он пообещал не трогать украинское население, взамен чего отец Онисим сдерживал добровольцев «Просвета», не давая им уж слишком буянить. Нарушить хрупкий мир в селе, особенно на пороге войны, Анджей не мог и не хотел.

      Однако совесть его, до того крепко спавшая, вдруг очнулась и теперь требовала, чтобы он хотя бы раз вылез из раковины, в которую спрятался сразу же после советско-польской, и сделал для Отчизны то, что должен был. Слово это — «долг» — Ловичу никогда толком не нравилось. Оно было грубое, тяжёлое, и веяло от него чем-то очень неприятным. Анджей часто говорил про себя, что долг — это принуждение, а не желание, исходящее от сердца. И он терпеть не мог, когда ему об этом принуждении напоминали.

      Лович ходил взад-вперёд по залитой солнечным светом церкви, стучал чётками, бормотал «Pater noster», думал, как ему поступить, хмурился. Как-то отец Стодоля сказал ему, что уважает за такую позицию. «Вы, — говорит, — Божьему слову покорны, в дела мирские не лезете. И не лезьте, грязи больно много». Анджей тогда с ним согласился он давно это понял, ещё на войне тысяча семьсот пятидесятого года, которая унесла немало жизней его паствы. И теперь он не был до конца готов отдавать её на растерзание вновь. «Что же делать, что же делать? — шептал Лович, словно бы эти слова и были молитвой. — Скажи, Господи, как мне поступить?» Он развернулся, подошёл к распятию, опустился на колени. «Если так нужно, Боже, то я пойду и позову их сражаться, то я вновь возьму на себя их грехи и стану их отмаливать, стану страдать во имя Твоё, — быстро говорил Анджей. — Но если есть хоть какая-то возможность избежать этого, то прошу Тебя, не оставь меня в этой своей милости».

      Но Христос молчал, и Ловичу не оставалось ничего, кроме как подняться и идти. Идти на сделку с собственной совестью.

      Отец Стодоля был в храме, смотрел церковные книги, недобро хмурясь. Грузный, кряжистый, словно старый дуб, он казался Анджею ещё выше и больше, ещё грознее, и ему было страшно ступить за порог храма и окликнуть отца Онисима.

      — Кто здесь? — низко спросил Стодоля, не оборачиваясь. — Чего нужно?

      — Здрав будь, отец Онисим, — тихо ответил Лович, и его слова эхом отдались от белых сводов, облетели залу, усиливая звук втрое.

      — И тебе того же, — произнёс тот, тут же повернувшись. — Случилось что? Нечасто, знаешь, один служитель Божий к другому приходит.

      — Есть разговор. — Анджей опустил глаза, и это не укрылось от отца Онисима. Он закрыл книгу, подошёл, утирая пот с широкого лба, внимательно посмотрел на Ловича, покачал головой.

      — Недобрые вести принёс, — сказал Стодоля уверенно и серьёзно, но без укоризны. — Рассказывай, как есть, сам вижу, что время нынче неспокойное.

      — Сегодня объявили мобилизацию, скоро начнут её уже полностью, — честно ответил Анджей. — Я знаю, что если успеют, то за всеми мужчинами в моём приходе пришлют. — Он немного помолчал, решаясь, а затем закончил: — И за всеми в твоём тоже.

      — Ну так мои хлопцы не пойдут, — покачал головой отец Онисим. — И только за этим ты приходил?

      — Я хочу попросить тебя… о помощи. — Лович неестественно и виновато улыбнулся. — Я…

      — Чтобы уговорил идти и воевать? — спокойно спросил Стодоля.

      — Да. — Анджей тяжело вздохнул. — Знаю, я обещал не трогать твою паству, но…

      — Но ты слишком любишь свою страну, — понимающе ответил отец Онисим, и в его словах не было ни капли злости или раздражения, что искренне удивило Ловича, ведь он уже не раз и не два обругал себя за то, что делает.

      — Это так, — согласился Анджей. — Я понимаю, что одним полякам не справиться — Германия — очень сильный соперник, поэтому теперь каждый на счету.