Страсть за решеткой. Тайны прошлого

Глава 1

ВАРЯ

Холод мгновенно пробирается под одежду, едва я делаю первый шаг из служебного микроавтобуса. Ветер срывает с моих губ последнее тепло, превращая выдох в облако пара, которое тут же исчезает в сером зимнем небе. Я поправляю воротник пальто, но это почти не помогает — холод уже добрался до кожи, до самых костей, как будто сама эта земля дышит морозом и высасывает тепло из всего живого.

Перед массивными железными воротами СИЗО-6 «Черный беркут» я чувствую себя так, будто смотрю в пасть огромного хищника. Ворота возвышаются надо мной метра на четыре — тяжелые, кованые, покрытые слоем черной краски, которая местами облупилась, обнажая проржавевший металл. Над ними — колючая проволока, намотанная в несколько рядов так плотно, что даже птица не пролетит. Она блестит инеем на тусклом солнце, и ее острые шипы выглядят как зубы, готовые впиться в плоть любого, кто попытается перебраться через стену.

Серое зимнее небо низко нависает над зданием, придавая ему еще более мрачный вид. Тучи кажутся тяжелыми, будто вот-вот прольются снегом, и где-то вдалеке уже начинается поземка — белая пелена ползет по заснеженному полю, закрывая горизонт. Ветер гонит сухой снег по асфальту, заставляя меня прищуриться и поднять воротник выше. Снежинки колются в щеки, как иголки, и я чувствую, как слезы выступают на глазах — от холода, от ветра, от страха, который я отказываюсь признавать даже себе самой.

Я стою перед этим зданием, и мне кажется, что оно смотрит на меня сотнями темных окон-глазниц. За стеклами, скрытыми решетками, я угадываю движение — тени, которые наблюдают за мной. Они знают, что я здесь. Они чувствуют новую кровь. И они ждут.

— Нагулялась, Морозова?

Голос раздается прямо у моего уха, и я вздрагиваю, едва сдерживаясь, чтобы не отшатнуться. Я поворачиваю голову и вижу его — майора Щукина. Он стоит в двух шагах от меня, опершись одной рукой о стену ворот, и смотрит на меня с той особенной ухмылкой, которая уже успела стать мне ненавистной за эти несколько минут. Его форма сидит на нем мешковато, фуражка сдвинута набок, открывая редкие седые волосы на висках. Его маленькие светло-карие глаза внимательно изучают меня с головы до ног, скользя по фигуре, по лицу, останавливаясь на губах, на шее. Он делает это медленно, как будто раздевает меня взглядом, и я чувствую, как кожа покрывается мурашками — не от холода.

Он поправляет фуражку, проводит ладонью по подбородку, покрытому жесткой седой щетиной, и ухмылка становится шире.

— Не передумала? — говорит он, и его голос звучит вкрадчиво, как у продавца на базаре, который знает, что товар у него — дрянь, но пытается его впарить. — Могу отправить тебя обратно прямо сейчас. Скажешь отцу, что не справилась. Я позвоню ему сам, если хочешь. Скажу, что ты слишком нежная для такой работы.

Он делает шаг ко мне, и я чувствую запах его одеколона — резкий, дешевый, смешанный с табачным дымом. Он слишком близко, и мне хочется отступить, но я заставляю себя стоять на месте. Я не позволю ему увидеть мой страх.

Я вдыхаю холодный воздух полной грудью и сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Эта боль помогает мне собраться. «Не справилась». Он намеренно говорит это. Он знает, что я не могу вернуться. Это мой единственный шанс.

— Я здесь, чтобы работать, — отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно. Я смотрю ему прямо в глаза, хотя внутри все дрожит. — Я следователь, майор. Я приехала выполнять свои обязанности.

Лицо Щукина искажается в ухмылке, обнажая его зубы. Они пожелтели от курения и выглядят почти звериными — как клыки хищника. Он смотрит на меня с явным удовольствием, как кот, который играет с мышью перед тем, как ее съесть.

— Следователь, — повторяет он, смакуя слово. — Ты здесь, чтобы поиграть в следователя, Морозова. Только учти: здесь игрушки настоящие. — Он наклоняется еще ближе, и я чувствую его дыхание на своем лице. — И они могут больно укусить. Особенно если ты будешь совать свой нос туда, куда не следует.

Я молчу. Я не знаю, что сказать, и чувствую, как мои щеки покрываются румянцем — от холода или от унижения, я сама не понимаю.

Он выпрямляется и кивает охраннику, который стоит у ворот с автоматом наперевес. Тот нажимает кнопку, и ворота медленно начинают открываться. Металлический скрежет разрывает тишину, проникая в каждую клетку моего тела. Этот звук похож на стон — низкий, протяжный, полный боли. Весь мир, кажется, содрогается от этого оглушительного скрежета. Я смотрю, как тяжелые створки разъезжаются в стороны, и за ними открывается серая пустота.

Я делаю шаг вперед. И чувствую, как за моей спиной захлопываются ворота. Щелчок замка звучит как приговор. Меня заперли.

За воротами — серость. Серый бетон, серые стены, серые лица охранников. Здесь нет ни одного яркого пятна — даже снег кажется грязным, сероватым, как будто его посыпали пеплом. Пустой двор, где снег хрустит под ногами, как будто предупреждая о чем-то. Каждый шаг отдается эхом от высоких стен, и мне кажется, что я слышу этот звук несколько раз, прежде чем он затихает.

Я следую за Щукиным через плац, чувствуя на себе десятки взглядов. Они исходят из окон, из-за решеток, со всех сторон — с верхних этажей, с нижних, с узких бойниц, прорубленных в стенах. Эти взгляды липкие, тяжелые, как прикосновения пьяных мужчин в темной подворотне. Я чувствую их на своей спине, на затылке, на ногах. Мне кажется, что они проникают под одежду, касаются кожи, оставляют на ней следы.

— Не оборачивайся, — тихо говорит Щукин, не глядя на меня. Он идет впереди, широко шагая, и я вижу, как его сапоги оставляют глубокие следы в снегу. — Ты здесь новенькая. Они будут проверять тебя на прочность. Покажут, кто ты есть на самом деле. Если испугаешься — не выживешь.

Я сглатываю, чувствуя, как пересохло в горле. Я пытаюсь сглотнуть снова, но во рту пусто. Мне хочется пить, хотя на улице холодно. Мне хочется дышать, но воздух кажется густым и тяжелым, как вода. Каждый шаг дается с трудом, как будто я иду по жидкому бетону, который затягивает меня вниз.