Страсти по графу де... ч.2. Семь лет спустя.

Глава 7. Кидала с моста Нотр-Дам.

От Тампля взяли левее. У, Сен-Лё впереди! Едем дальше, видим мост, на мосту ворона сохнет… совсем башню от впечатлений рвет! Всякий мусор лезет! Тихо шифером шурша, крыша едет, не спеша, и, не только моя. Систер, вон, с утра, залепила, что Портос встретил Планше, когда тот плевал в воду с Нового моста. Ни фига - с моста де Ла Турнель! Пялился на стрелку Сите. Ну, там есть, на что посмотреть. Пикардиец плевался, любуясь разбежавшимися кругами, а Портос прикинул, что занятие выражает склонность к созерцанию и рассудительности, взял, без разговоров, увел с собой и нанял, на обед, который заказан Атосом. Планше потом к Дарту попал - ввиду кризиса рабочих мест в доме на улице Старой Голубятни. Портос в этом округе часто отсвечивал, в Сен-Лё к Миледи клеился, закрутив усы и пригладив эспаньолку. Ага, такой, пикаперствовал на глазах у своей прокурорши. Она, не иначе, по соседству обретается, если в Сен-Лё-Сен-Жиль к мессе шастает. Тьфу ты, на Медвежьей улице она живет! Реально, и у меня чойто с головой тут не айс!
Шатле впереди, еще целехонький! Бедняга, и до тебя Наполеон добрался! Эх, где ж ты, Центр Жоржа Помпиду? Интересно, если б Атос его увидел, что сказал бы? Или чего бы не озвучил?
Наш гид решил провести по мосту Менял? Нет, взял вправо, по набережной, как ее там, забыл, и на мост Нотр-дам? Фигасе, на нем народу еще больше, чем на Новом.
Блин, чистый Босх: фокусник народ обувает, карманник шурует по чужим кошелькам, один крутит маленькими стаканчиками, двое – рядом, под игроков закосили, лоха обрабатывают, а тот уже слюни пускает в надежде на бабки. Чел, который крутит, чуть приподнял стаканчик, показывает: ничего нет, лох в другой стаканчик тычет. Все, продул, в другой раз тебе повезет или в другой жизни!
Они уже проехали мимо, как услышали:
- Твою мать!
По-русски? Послышалось? А возле наперсточника – кипиш: один глотку дерет, другой - ветряной мельницей машет, обчистили, что ли?
- Monsieur a tort, nous sommes honnêtes... (Месье ошибается, мы честные люди…)
Ага, они честные люди, а облапошенный месье в корне неправ!
- Сукин сын!
- Он говорит на вашем языке? – включился Атос.
- Ругается.
Проигравшего скрутили двое, выдернули кошелек и кинули тому, что стаканчиками вертел. Человек прикинул в руке содержимое кошелька и удовлетворенно кивнул, неудачника повели подальше. Беловы всмотрелись в лицо наперсточника. Обыкновенная охотнорядская физия, молодая, ничего такого.
Кидала встряхнул содержимое кошелька и буркнул:
- Франкские су – впрок унесу, чай, не керенки!
Беловы чуть не свалились с лошадей. Точно, попаданец, никак не мигрант из Русского царства первых Романовых, керенки тебе - не рубли. Из какого времени тебя занесло, болезный, прямым ходом из Революции, или как?
Подъехали почти вплотную.
- Messieurs veulent jouer? (Месье хотят сыграть?)
- Сыграть на керенки? – уточнил Ваня. - Мож, на рубли? Германские марки? Или, как их, сибирки?
Русская речь произвела неизгладимое впечатление:
- Родимые, да откель же вы?
Беловы тут же переадресовали вопрос: как занесло русского лохотронщика до города Парижу? Оказывается, парня сначала в Марсель занесло, когда набранную в уральских деревнях пехотную бригаду экспедиционных частей русских войск под Реймс воевать отправили. Потом под Верден, а после весеннего наступления отвели на отдых под Лимож, где солдаты про революцию в России узнали и Временному правительству присягнули. А тех, кто присягу не дал, потом еще пару дней трехдюймовками усмиряли. Самому же наперсточнику повезло: к их благородию прапорщику Гумилеву приставили, что в Ля-Куртин для «приведения к долгу» был командирован. С этого места ребята потребовали поподробней, и, обработав очередную жертву наживы, парижский разводила продолжил рассказ:
- Важный человек, и, главное – ПОЭТ! Хотел ему свои лучшие стихи показать, да, боязно было от дел отрывать, еще осерчает. Дай, думаю, тихохонько, под нос, стихи побубню, ну, как расслышит?
Происходившие события парень описывал до того колоритно и красноречиво, что Беловы просто заслушались, в самых ярких красках представив себе адъютанта при комиссаре Временного правительства в ля-куртинском лагере.
Николай Степанович перечел написанные строчки:
Мне будет сладко в вышине, там воздух чище и морозней.
Оттуда не увидеть мне контрреволюционных козней.
Решительно не пишется, и, как его, Ведмедёв, битый час, какие-то дикие вирши бормочет. Господи, о чем это он?
Уж как наши-то ребята не боятся немчуры
Как поймают супостата оттаскают за вихры…
Фольклор! Этот рядовой вчера в тетрадку что-то писал, сам сочинил или услышал у кого?
Окопался немчин позарыл сотни мин волчьих ям заграждений фугасов
а расейский солдат не боится машин бьет штыками с плеча дуроплясов…
Нет, русские солдатики – неподражаемы: дуроплясов!
Николай Степанович выглянул: солдат сидел неподалеку, уставившись в замызганную тетрадку:
Здесь австриец там пруссак а мы их этак мы их так…
Стихи сочиняет? Матерь божия!

Николай Степанович кашлянул, рядовой подскочил, вытянувшись во фрунт.
- Ведмедёв, твои стихи?
- Так точно, вашбродь!
- Давно сочиняешь?
- Дык, с мобилизации, с пятнадцатого года.
- Сам откуда будешь?
- Пермской губернии Екатеринбургского уезда село…
Прапорщик сделал нетерпеливое движение бровями, солдатик умолк.
Кто знает, может, это создание - будущее светило крестьянской поэзии на начальном этапе творчества?
- Размедвеживали?
- Так точно, вашбродь!
- Учиться тебе надо.
- Так точно, вашбродь!
- Когда бунтовщиков призовут к порядку, кого куда – под расстрел или на каторгу, наименее опасных, депортируют в Россию. Хочешь с ними?
- Де-пор...
- Просто отправят. Я записку дам, к знакомому, в Екатеринбурге, поможет с учебой и с остальным.
- Премного благодарен, вашбродь!
- Теперь иди, не мешай мне.
И прапорщик Гумилев вернулся к недописанному стихотворению.
Володя живописал дальнейшие приключения с перерывами на работу по охмурению недотеп. Беловы, не сходя с лошадей, внимали выразительному повествованию с раскрытым ртом. Атос больше посматривал по сторонам, терпеливо дожидаясь окончания нежданной встречи.
Ведмедёв, добравшись до родного села, нашел родителей на погосте, поправил покосившийся крест, и подался в Екатеринбург. Нашел своего благодетеля, тот пристроил на завод и в рабочую школу, а после, по мобилизации, попал не куда-нибудь, а в охрану Уральского областного совета рабочих и крестьянских депутатов.
В тот злополучный вторник конца июня 1918-го Володя выполнял поручение самого товарища Войкова: к полудню доставить бывшего поручика Нестерова М.Н., квартировавшего в доме купца Зотова по Вознесенскому проспекту. Нашел офицера дома, не встающего после тифа, посмотрел на него, бледно-зеленого, загибающегося от слабости, и взвалил на себя. Сам-то он и до двери не дойдет, а оставить за пролеткой сбегать, не годится: сбежать – не сбежит, куда ему, а сделать что с собой – запросто. Дотащу до часового при ипатьевском доме, приглядит за арестантом, пока коляска найдется. А если там кто с автомобилем будет, может, и свезет на Покровский. Тут обоих и шарахнуло: очнулись в Париже, посреди грязной комнатушки. Окно - голое, а на кровати занавески, пыльные, замызганные, кое-где с дырами. Кровать - как при старом режиме, почти что на половину комнаты. Володя помотал головой: где это мы?